Рассказы, повести

Смерть чиновника - "Смерть чиновника" - один из первых шедевров Чехова, созданный еще в то время, когда писатель только "начинал свою литературную карьеру" и начинал "таким... заразительным, сверкающим и ярким весельем и смехом..." (В. Г. Короленко. Памяти Антона Павловича Чехова. - "Русское богатство", 1904, № 7).

Случай, подобный рассказанному в "Смерти чиновника", действительно произошел в московском Большом театре, о чем Чехов узнал от директора императорских театров В. П. Бегичева ("Вокруг Чехова", с. 150).

"Корневильские колокола" - оперетта французского композитора Р. Планкета (1877).

Дочь Альбиона - Отмечая раннюю творческую зрелость Чехова, И. А. Бунин ссылался именно на этот рассказ: "Чехов редкий писатель, который начинал, не думая, что он будет не только большим писателем, а даже просто писателем. А ведь 6 августа 1883 года он послал в "Осколки" "Дочь Альбиона", рассказ совсем не юмористический..." (ЛН, с. 644). М. Горький обратил внимание на нравственную значительность рассказа: "Почтеннейшая публика, читая "Дочь Альбиона", смеется и едва ли видит в этом рассказе гнуснейшее издевательство сытого барина над человеком одиноким, всему и всем чуждым" ("Чехов в воен.", с. 503).

Сюжет "Дочери Альбиона", как и большинства ранних произведений Чехова, был взят непосредственно из жизни. По свидетельству М. П. Чехова, брата писателя, аналогичный случай произошел в окрестностях г. Воскресенска (ныне - г. Истра), где семейство Чеховых проживало с 1880 по 1884 г. ("Вокруг Чехова", с. 150).

Толстый и тонкий - Герострат - житель г. Эфес (Древняя Греция), сжегший в 356 г. до н. э. великолепный храм Артемиды Эфесской, чтобы обессмертить свое имя.

Эфиальт - по древнегреческой легенде, предатель, указавший персам (во время греко-персидской войны 500-449 гг. до н. э.) горную тропу, по которой они обошли Фермопильский проход и полностью уничтожили защищавших его спартанцев.

Хирургия - По свидетельствам современников, сюжет "Хирургии" долгие годы бытовал в семье Чеховых, разыгрывался как сценка, с годами, очевидно, обрастая новыми деталями, словечками и т. д. Возник он еще в ранней юности А. П. Чехова, в Таганроге. Вот что вспоминает писатель П. А. Сергеенко, знавший Чехова с гимназических лет: "Был еще один уморительный номер в артистическом репертуаре Чехова. В несколько минут он изменял свой вид и превращался в зубного врача, сосредоточенно раскладывающего на столе свои зубоврачебные инструменты. В это время в передней раздавался слезливый стоп, и в комнате появлялся старший брат, Александр, с подвязанной щекой. Он немилосердно вопил от якобы нестерпимой зубной боли. Антон с пресерьезным видом успокаивал пациента, брал в руки щипцы для углей, совал в рот Александру и... начиналась "хирургия", от которой присутствующие покатывались от смеха. Но вот венец всего. Наука торжествует! Антон вытаскивает щипцами изо рта ревущего благим матом "пациента" огромный "больной зуб" (пробку) и показывает его публике..." ("Чеховский юбилейный сборник", М., 1910, с. 337-338).

На таганрогское происхождение сюжета указывают и Н. Тан-Богораз (там же, с. 486), он называет даже фамилию фельдшера - Довбило (прототип фельдшера в рассказе), и П. Сурожский ("Приазовский край", 1914, № 171, 2 июля).

Позднее, когда Чеховы жили в Воскресенске и Антон Павлович работал врачом в Чикинской земской больнице, там же служил фельдшером некто Алексей Кузьмич, который каким-то образом напомнил Чехову старый сюжет. Во всяком случае, брат и сестра писателя связывают возникновение "Хирургии" именно с Чикинской больницей ("Вокруг Чехова", с. 138-139; М. П. Чехова. Из далекого прошлого. М., Гослитиздат, 1960, с. 34).

Как и большинство произведений Антоши Чехонте, этот рассказ построен на прекрасном, мастерском диалоге, что впоследствии дало повод к многочисленным инсценировкам. "Хирургия" была одним из первых рассказов, поставленных на сцене: в 1905 г. Московский Художественный театр инсценировал "Хирургию", "Злоумышленника", "Унтера Пришибеева" и "Жениха и папеньку".

Хамелеон - Земляк Чехова, П. Сурожский, называет "Хамелеона" среди тех рассказов, в которых "забавные фигуры, смешные диалоги, сравнения, словечки - все это южное, местное, близкое Таганрогу. Попадаются целые картины, как будто выхваченные из местной жизни" ("Приазовский край", 1914, №171, 2 июля).

Налим - В рассказе воссоздан эпизод, происшедший в Бабкине, усадьбе Киселевых под Воскресенском, где семья Чеховых прожила подряд три лета (1885-1887). "Бабкино - это золотые россыпи для писателя. Первое время мой Левитан чуть не сошел с ума от восторга от этого богатства материалов. Куда ни обратишь взгляд - картина; что ни человек - тип", - говорил Антон Павлович о Бабкине (ЛН, с. 567). Действительно, для писателя такой "восприимчивости и наблюдательности" (Бунин, - ЛН, с. 641), как у Чехова, Бабкино и Воскресенск оказались истинным богатством. На бабкинское происхождение "Налима" указывает брат писателя: "Я отлично помню, как плотники в Бабкине ставили купальню и как во время работы наткнулись в воде на налима" ("А. Чехов и сюжеты", с. 33).

Егерь - Рассказу "Егерь" в жизни писателя суждено было сыграть важную роль.

Чехов рос стремительно. Рассказы "Смерть чиновника", "Дочь Альбиона", "Хамелеон" и другие со всей очевидностью показали, что он давно уже перешагнул уровень мелкой юмористической прессы, преисполненной пустопорожним зубоскальством и удовлетворявшей лишь низменный вкус обывателя. Серьезный читатель не признавал эту прессу, и, будучи заметным писателем в юмористических журналах. Чехов по-прежнему оставался в стороне от большой литературы.

Посчастливилось рассказу "Егерь", напечатанному 18 июля 1885 г. "Петербургской газетой". Номер газеты попал в руки Д. В. Григоровича, и маститый писатель встретил рассказ восторженно - "Когда в "Петербургской газете" появился мой "Егерь", - вспоминал Чехов, - рассказывают, что Григорович поехал к Суворину и начал говорить: "Алексей Сергеевич, пригласите же Чехова! Прочтите его "Егеря". Грех не пригласить!" Суворин написал Курепину, Курепин пригласил меня и торжественно объявил мне, что меня зовут в "Новое время" (воспоминания А. С. Лазарева-Грузинского в газ. "Русская правда", 1904, № 99). В феврале 1886 г. в "Новом времени" уже была напечатана "Панихида", затем "Ведьма", "Агафья" и т. д. Чехов предстал перед большой читательской аудиторией.

А в марте 1886 г. Григорович отправил молодому автору взволнованное письмо, где давал самую высокую оценку его произведениям, в том числе и "Егерю": "...у Вас настоящий талант, - талант, выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколенья". Отметив "замечательную верность, правдивость в изображении действующих лиц и также при описании природы", "верное чувство внутреннего анализа, мастерство в описательном роде", "чувство пластичности", Григорович в то же время потребовал от писателя воспитать в себе "уважение к таланту, который дается так редко", потребовал беречь "впечатления для труда обдуманного, обделанного, писанного не в один присест". "...Вы, я уверен, призваны к тому, - продолжал Григорович, - чтобы написать несколько превосходных, истинно художественных произведений. Вы совершите великий нравственный грех, если не оправдаете таких ожиданий" ("Слово", с. 199-201).

Письмо Григоровича "поразило" Чехова, он "едва не заплакал, разволновался". "Если у меня есть дар, который следует уважать, то, каюсь перед чистотою Вашего сердца, я доселе не уважал его, - писал он Григоровичу 28 марта 1886 г. - Я чувствовал, что он у меня есть, но привык считать его ничтожным". "Доселе относился я к своей литературной работе крайне легкомысленно, небрежно, зря. Не помню я ни одного своего рассказа, над которым я работал бы более суток, а "Егеря", который Вам понравился, я писал в купальне!" Действительно, до сих пор Чехов относился к своему творчеству снисходительно, называя его "игрой в литературу" (письмо к В. В. Билибину от 14 февраля 1886 г.) и видя в нем лишь материальное подспорье для нуждающейся семьи. После письма Григоровича он посмотрел на свои литературные занятия серьезно, со свойственной ему взыскательностью отверг все, до того времени им созданное, и "почувствовал обязательную потребность спешить, скорее выбраться оттуда, куда завяз..." (то же письмо Григоровичу).

Злоумышленник - "Злоумышленник" - превосходный рассказ... Я его раз сто читал. Тоже судьи", - так говорил о рассказе Л. Н. Толстой (ЛН, с. 874).

О происхождении рассказа вспоминает Вл. Гиляровский, живший летом 1885 г. в Краскове на даче, куда к нему приезжал погостить Чехов. Местный крестьянин Никита Пантюхин действительно отвинчивал гайки на железнодорожном полотне для грузила. "...Антон Павлович долго разговаривал с ним, записывал некоторые выражения. Между прочим, Никита рассказывал, как его за эти гайки водили к уряднику, но все обошлось благополучно... Никита произвел на Чехова сильное впечатление. Из этой встречи впоследствии и родился рассказ "Злоумышленник" (Вл. Гиляровский. Москва и москвичи. М., 1959, с. 354).

Унтер Пришибеев - М. Горький, отстаивая мысль о "гигантской политической роли" русской литературы, подкрепляет ее ссылкой на произведения Чехова и, в частности, на "Унтера Пришибеева" ("Горький и Чехов", с. 169).

Цензура сразу почувствовала густую политическую окраску рассказа: "Статья эта принадлежит к числу тех, в которых описываются уродливые общественные формы, явившиеся вследствие усиленного наблюдения полиции. По резкости преувеличения вреда от такого наблюдения статья не может быть дозволена", -писал цензор Сватковский в докладе от 18 сентября 1885 г. ("А. П. Чехов. Сборник документов и материалов". М., Гослитиздат, 1947, с. 258). Рассказ тогда назывался "Сверхштатный блюститель" и предназначался для журнала "Осколки". Получив "письмо с корректурой... злополучного рассказа" (из письма Лейкину от 30 сентября 1885 г.), Чехов отправил его в "Петербургскую газету" под новым заглавием - "Кляузник", и так он там был напечатан.

Название "Унтер Пришибеев", получившее огромную силу имени нарицательного, писатель дал рассказу при включении его в собрание сочинений.

Тоска - Рассказ поразил всех необычайным мастерством исполнения. Особенное восхищение вызывала кульминационная часть рассказа. Так, Ал. П.Чехов писал брату: "...вспоминаются слова твоего рассказа, где Иона говорит кобыле: "Был у тебя, скажем, жеребеночек и помер, и ты ему, скажем, - мать... Ведь жалко?.." Я, конечно, перевираю, но в этом месте твоего рассказа ты - бессмертен" ("Письма А. П. Чехову ею брата Александра Чехова". М., 1939, с. 258). Современная Чехову писательница Л. А. Авилова позднее вспоминала свое впечатление от рассказа: "Как я плакала над Ионой, который делился своим горем с своей клячей, потому что никто больше не хотел слушать его. А у него умер сын. Только один сын у него был и - умер. И никому это не было интересно. Почему же теперь, когда Чехов это написал, всем стало интересно, и все читали, и многие плакали?" ("Чехов в восп.", с. 202).

Л. Н. Толстой называл "Тоску" в числе лучших рассказов Чехова (Д. П. Маковицкий. Яснополянские записки, вып. 2. М., 1923, с. 30).

Кому повем печаль мою?.. - Изречение из псалтыри, книги псалмов.

Ванька - В рассказе отразились личные впечатления писателя, всю жизнь помнившего свое нелегкое детство. "Деспотизм и ложь исковеркали наше детство до такой степени, что тошно и страшно вспоминать", - писал он брату, Ал. П. Чехову, 2 января 1889 г. Уже после смерти писателя тот же брат его вспоминал, каким "кошмаром" висели над Чеховыми-детьми "спевки, пение в безголосом хоре в церквах и внушавшая отвращение лавка со всеми теми ненормальностями и мучениями, вспоминая о которых, покойный писатель с горечью говорил: В детстве у меня не было детства..." ("Чехов в восп.", с. 63).

Писатель С. Т. Семенов рассказывает, как "восхищали" Л. Н. Толстого "детские фигуры Чехова, вроде "Ваньки" (там же, с. 369); сам Толстой называл рассказ в числе лучших произведений Чехова.

Степь - Прошло почти два года после письма Д. В. Григоровича, прежде чем Чехов, следуя его неоднократным советам написать "крупную" вещь, принялся за "труд обдуманный", "писанный не в один присест". То была "Степь". Готовился к пей Чехов основательно. К концу 1887 г. он почувствовал, что может приступить к работе, которой сам придавал решающее значение в своей жизни: "...я переживаю кризис. Если теперь не возьму приза, то уж начну спускаться по наклонной плоскости" (А. С. Лазареву-Грузинскому, 4 февраля 1888 г.).

1 января 1888 г. Чехов сообщает писателю И. Л. Леонтьеву-Щеглову: "...я начал пустячок для "Северного вестника"..." - а через несколько дней пишет В. Г. Короленко: "Для почина взялся описать степь, степных людей и то, что я пережил в степи" (9 января). Более месяца работает писатель над "Степью". И ни об одном из своих произведений не поминал Чехов в письмах так часто, как о "Степи". Письма его свидетельствуют о большом творческом подъеме и больших творческих волнениях и тревогах, связанных с созданием повести. Он хорошо понимал, что пишет нечто необычное: "странное и не в меру оригинальное" (Д. В. Григоровичу, 12 января).

Своеобразие повести заключалось и в особой манере повествования, и в непривычной сложности композиции, о которой Чехов писал: "Каждая от дельная глава составляет особый рассказ, и все главы связаны, как пять фи гур в кадрили, близким родством. Я стараюсь, чтобы у них был общий запах и общий тон, что мне может удаться тем легче, что через все главы у меня проходит одно лицо. Я чувствую, что многое и поборол, что есть места, которые пахнут сеном..." (Д. В. Григоровичу, 12 января). Будучи чрезвычайно требовательным к себе и своему труду, Чехов все же чувствует постоянную тревогу и неудовлетворенность: "...от непривычки писать длинно, от страха написать лишнее я впадаю в крайность: каждая страница выходит компактной, как маленький рассказ, картины громоздятся, теснятся и, заслоняя друг друга, губят общее впечатление" (В. Г. Короленко, 9 января); "В общем получается не картина, а сухой, подробный перечень впечатлений, что-то вроде конспекта; вместо художественного, цельного изображения степи я преподношу читателю "степную энциклопедию". Первый блин комом" (Д. В. Григоровичу, 12 января). Но, несмотря на сомнения и тревоги, работал Чехов с подъемом и верой в удачу: "Тема хорошая, пишется весело..." (В. Г. Короленко, 9 января); "Описываю я степь. Сюжет поэтичный, и если я не сорвусь с того тона, каким начал, то кое-что выйдет у меня "из ряда вон выдающее" (А. Н. Плещееву, 19 января); "Пока писал, я чувствовал, что пахло около меня летом и степью" (ему же, 3 февраля).

В первых числах февраля повесть была закончена и отправлена в "Северный вестник".

Поэт А. Н. Плещеев прислал восторженный отзыв: "Прочитал я ее с жадностью. Не мог оторваться, начавши читать. Короленко тоже... Это такая прелесть, такая бездна поэзии, что я ничего другого сказать Вам не могу и никаких замечаний не могу сделать - кроме того, что я в безумном восторге. Это вещь захватывающая, и я предсказываю Вам большую, большую будущность. Что за бесподобные описания природы, что за рельефные симпатичные фигуры... Пускай в ней нет того внешнего содержания - в смысле фабулы, - которое так дорого толпе, но внутреннего содержания зато неисчерпаемый родник. Поэты, художники с поэтическим чутьем должны просто с ума сойти. И сколько разбросано тончайших психологических штрихов" (8 февраля - "Слово", с. 238-239). Очень ценен был для Чехова отзыв М. Е. Салтыкова-Щедрина, переданный ему сыном поэта Плещеева, А. А. Плещеевым. "Был отец у Салтыкова, который в восторге от "Степи". "Это прекрасно", - говорит он отцу и вообще возлагает на Вас великие надежды. Отец говорит, что он редко кого хвалит из новых писателей, но от Вас в восторге" (ЦГАЛИ).

Вокруг повести разгорелись жаркие споры. Об одном из таких споров вспоминает И. Е. Репин: "Чехов был еще совсем неизвестное, новое явление. Большинство слушателей, и я в том числе, нападали на Чехова и его новую манеру писать. Нечто бессюжетное, бессодержательное... Тогда еще тургеневскими канонами жили литераторы. "Что это: ни цельности, ни идеи во всем этом!"- говорили мы. Со слезами в своем симпатичном голосе отстаивал Вс. Мих. (Гаршин. - В. П.) красоты Чехова, говорил, что таких перлов языка, жизни, непосредственности еще не было в русской литературе. Как он восхищен был техникой, красотой и особенно поэзией этого восходящего, тогда нового светила русской литературы!!" (И. Е.Репин. Письма к писателям и литературным деятелям, 1880-1929. М., "Искусство", 1950, с. 168). Даже Григорович увидел в "Степи" бедность содержания: "...рама велика для картины, величина холста не пропорциональна сюжету" (8 октября - "Слово", с. 212). Приверженцу старой школы, ему оказались не по плечу новаторские искания Чехова. И лишь позднее поиски Чехова в области формы, его художественная дерзость были по достоинству оценены великим мастером - Л. Н. Толстым: Чехова как художника "даже сравнивать нельзя с прежними писателями - с Тургеневым, Достоевским или со мной... манера какая-то особенная, как у импрессионистов. Видишь, человек без всякого усилия набрасывает какие-то яркие краски, которые попадаются ему, и никакого соотношения, по-видимому, нет между всеми этими яркими пятнами, но в общем впечатление удивительное" ("Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников", в двух томах, т. II. Гослитиздат, 1960, с. 119). М. Горький призывал "учиться писать" по повести "Степь": "все - ясно, все слова - просты, каждое на своем месте" ("Горький и Чехов", с. 177). И, кончая воспоминания о Чехове, с некоторой завистью пишет: "Хорошо бы написать о нем так, как сам он написал "Степь", рассказ ароматный, легкий и такой, по-русски, задумчиво грустный" ("Чехов в восп.", с. 511).

Закончив повесть, Чехов был полон решимости, "если она будет иметь хоть маленький успех", положить "ее в основание большущей повести и... продолжать" (А. Н. Плещееву, 3 февраля), и вскоре он даже наметил судьбы героев будущей "большущей повести". Однако эта повесть, как и роман его, не были написаны. Впоследствии, когда Чехову говорили: "Бросьте писать рассказики. Мы ждем от вас крупного", он поправлял пенсне, поглаживал волосы, неопределенно покрякивали жаловался друзьям: "Под именем "крупного" они подразумевают длинное. Они все привыкли мерять погонными саженями" (П. П. Гнедич. Книга жизни, изд-во "Прибой", 1929, с. 178-179).

Могила Петр Симеонович (1596-1647) - украинский церковно-политический и культурный деятель, киевский и галицкий митрополит.

Саул - первый царь Израильско-Иудейского царства (XI в. до н. э.).

Нестор (1056 - ок. 1114) - древнерусский писатель, монах Киево-Печерского монастыря. Предполагают, что Нестором составлена "Повесть временных лет" - выдающийся памятник древнерусского летописания.

Именины - Рассказ отличает необычайно тревожный и глубокий интерес к общественным проблемам времени, интерес, который отныне будет звучать в творчестве Чехова неизменно.

15 сентября 1888 г. Чехов сообщает А. Н. Плещееву, что пишет рассказ "помаленьку, и выходит он... сердитый", а 30 сентября, что рассказ окончен: "вышел немножко длинный... немножко скучный, пожизненный и, представьте, с "направлением". Отправляя "Именины" в редакцию, Чехов опасался, как бы их смысл не был искажен чужой правкой: "...я просил не вычеркивать в моем рассказе ни одной строки. Эта моя просьба имеет в основании не упрямство и не каприз, а страх, чтобы через помарки мой рассказ не получил той окраски, какой я всегда боялся", - это он пишет Плещееву 4 октября и в тот же день вдогонку посылает еще одно письмо, в котором поясняет суть рассказа и одновременно выявляет свою общественную позицию: "Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист... Я ненавижу ложь и насилие во всех их видах... Фарисейство, тупоумие и произвол царят не в одних только купеческих домах и кутузках; я вижу их в науке, в литературе, среди молодежи... Фирму и ярлык я считаю предрассудком. Мое святое святых - это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от силы и лжи, в чем бы последние две ни выражались".

6 октября Плещеев пишет Чехову подробный отзыв о рассказе. Засвидетельствовав "знание жизни и большую наблюдательность", он в то же время замечает, что не увидел в "Именинах" "направления": "В принципиальном отношении тут нет ничего ни против либерализма, ни против консерватизма..." Плещееву не понравилось также насмешливое изображение "человека 60-х годов" и "украинофила", он обратил внимание на психологическую неубедительность образа Петра Дмитриевича в сцене с доктором (впоследствии снятой), нашел скучноватой середину рассказа, отметил явные подражания Толстому: "разговор Ольги Мих. с бабами о родах и та подробность, что затылок мужа вдруг бросился ей в глаза, - отзывается подражанием "Анне Карениной", где Долли также разговаривает в подобном положении с бабами и где Анна вдруг замечает уродливые уши у мужа" (6 октября - "Слово", с. 256-258).

Отстаивая свою позицию, Чехов спрашивал Плещеева 9 октября: "Неужели и в последнем рассказе не видно "направления"? Вы как-то говорили мне, что в моих рассказах отсутствует протестующий элемент, что в них нет симпатий и антипатий... Но разве в рассказе от начала до конца я не протестую против лжи? Разве ото не направление?" Подтвердил он и свои симпатии к Ольге Михайловне, "либеральной и бывшей на курсах", к земству, к суду присяжных. Объяснил и отношение к "украинофилу": тем, что "имел в виду тех глубокомысленных идиотов, которые бранят Гоголя за то, что он писал не по-хохлацки, которые, будучи деревянными, бездарными и бледными бездельниками, ничего не имея ни в голове, ни в сердце, тем не менее стараются казаться выше среднего уровня и играть роль, для чего и нацепляют на свои лбы ярлыки". И - к "человеку 60-х годов", этой "полинявшей недеятельной бездарности, узурпирующей 60-е годы": "Шестидесятые годы - это святое время, и позволять глупым сусликам узурпировать его - значит опошлять его". (Впоследствии подробные характеристики "украинофила" и "человека 60-х годов" при большой переработке были сняты, очевидно, как затруднявшие развитие действия.) Относительно подражания Толстому Чехов согласился с Плещеевым: "Вы правы, что разговор с беременной бабой смахивает на нечто толстовское. Я припоминаю. Но разговор этот не имеет значения; я вставил его клином только для того, чтобы у меня выкидыш не вышел ex abrupto (внезапно (лат.)). Я врач и посему, чтобы не осрамиться, должен мотивировать в рассказах медицинские случаи. И насчет затылка Вы правы. Я это чувствовал, когда писал, но отказаться от затылка, который я наблюдал, не хватило мужества: жалко было".

Гладстон Уильям Юарт (1809-1898) - английский государственный и политический деятель.

...по мнению Прудопа... собственность есть воровство. - Эта мысль развивалась в книге "Что такое собственность?" (1840) французского мелкобуржуазного социолога и публициста Пьера Прудопа.

Скучная история - В конце 80-х г. Чехов много размышляет о том, "что осмысленная жизнь без определенного мировоззрения - не жизнь, а тягота, ужас" (А. С. Суворину, 28 ноября 1888 г.). Свои раздумья о социальном неустройстве и нравственном бессилии русского общества писатель щедро уступает герою повести - профессору Николаю Степановичу (что, безусловно, не дает права и повода ставить знак равенства между ними). Письма Чехова 1888-1889 гг. выявляют большое число даже текстуальных совпадений в мыслях автора и его героя.

3 августа 1889 г. Чехов уведомляет А. Н. Плещеева, что пришлет повесть для "Северного вестника" "не позже 1 сентября". Однако увлекся "обработкой своей вещи, исковеркал ее вдоль и поперек и выбросил кусок середины и весь конец, решив заменить их новыми" (А. М. Евреиновой, 7 сентября). Работа осложнялась "отвратительным настроением", от которого писатель "не мог отделаться во все лето" (там же): 17 июня после тяжкой болезни скончался его брат, художник Н. П. Чехов. Завершена повесть была лишь 24 сентября.

Чехов опасался, что напряженные идейные поиски героя покажутся читателю скучными и не будут поняты. "Ничего подобного отродясь я не писал, мотивы совершенно для меня новые, и я боюсь, как бы не подкузьмила меня моя неопытность. Вернее, боюсь написать глупость", - волновался Чехов в письме к Плещееву от 3 сентября; "Это не повесть, а диссертация", - сообщает И. Л. Леонтьеву-Щеглову 18 сентября, а 24 сентября, посылая повесть Плещееву, в сопроводительном письме объясняет, что выбросить "скучные" рассуждения нельзя, "так как без них не может обойтись мой герой, пишущий записки. Эти рассуждения фатальны и необходимы, как тяжелый лафет для пушки. Они характеризуют и героя, и его настроение, и его вилянье перед самим собой".

"...у Вас еще не было ничего столь сильного и глубокого, как эта вещь, - отвечал ему Плещеев. - Удивительно хорошо выдержан топ старика-ученого, и даже те рассуждения, где слышатся нотки субъективные, ваши собственные, - не вредят этому... Есть множество замечаний верных, местами глубоких даже. - Не говорю уже об абсолютной новизне мотива" (27 сентября - "Слово", с. 270, 275).

В том же письме Плещеев предсказал, что критика "окрысится" на Чехова за "сильные рассуждения о русской литературе, об ученых статьях в особенности". И не ошибся. Прежде всего ощетинилась реакционная пресса ("Новое время", "Московские ведомости"), которую раздражала обличительная заостренность повести. Либерально-демократический лагерь отнесся к "Скучной истории" спокойнее, высказывались даже положительные оценки, однако повесть при этом, ее социальный аспект действительно остались непонятыми. Поиски героем смысла жизни, ясного и цельного мировоззрения толковались критикой лишь со стороны этической. Заметив внешнее сходство, говорили о подражании Толстому, в частности, - "Смерти Ивана Ильича", говорили об отсутствии "общей идеи", о чеховской тоске... В 1900 г. М. Горький, вспоминая эту критику, скажет: "Еще со времен "Скучной истории" начали говорить о Чехове: "Да, конечно, это талант крупный, но..." и, подражая Сент-Беву, старались превратить похвалу в гнездо ос" ("Горький и Чехов", с. 122).

Когда вышел сборник Чехова "Хмурые люди" (1890), включивший в себя "Скучную историю", со статьей "Об отцах и детях йог. Чехове" выступил старейший народнический критик Н. К. Михайловский, неоднократно критиковавший произведения Чехова, неизменно обнаруживая свою неспособность понять его новаторство, неизменно упрекая его в безыдейности. И сборник "Хмурые люди" он заклеймил: "г. Чехов с холодною кровью пописывает, а читатель с холодною кровью почитывает" (Н. К. Михайловский. Литературно-критические статьи. М., Гослитиздат, 1957, с. 600). Но для повести он сделал исключение: "Скучная история" есть лучшее и значительнейшее из всего, что до сих пор написал г. Чехов" (там же, с. 601).

Не раз отмечалось огромное художественное мастерство автора "Скучной истории". Так, И. А. Бунин писал: "Меня поражает, как он моложе тридцати лет мог написать "Скучную историю"... Кроме художественного таланта, изумляет во всех этих рассказах знание жизни, глубокое проникновение в человеческую душу в такие еще молодые годы" (ЛН, с. 642). В статье о Чехове, написанной незадолго до смерти, Томас Манн говорил, что "Скучная история" ему наиболее дорога: "...это совершенно необыкновенная, чарующая вещь, во всей литературе не сыскать ничего похожего на нее, - такая она печальная и странная. Эта история, именующая себя "скучной", а на самом деле потрясающая, удивительна своим глубочайшим проникновением в психологию старости, тем, что она вложена в уста старика молодым . человеком, которому не было еще и т