Сказка о Нур ад-Дине и Мариам-кушачнице

"Рассказывают также, - начала новую сказку Шахразада, - что был в древние времена и минувшие века и годы один человек - купец в земле египетской по имени Тадж ад-Дин, и был он из числа великих купцов и людей верных и благородных, но только он увлекался путешествиями во все страны и любил ездить по степям, пустыням, равнинам, и кручам, и морским островам, ища дирхема и динара. И были у него рабы, невольники, слуги и рабыни, и долго подвергал он себя опасностям, и терпел он в путешествиях то, от чего седыми станут малые дети, и был он среди купцов того времени богаче всех деньгами и прекраснее всех речами. Он обладал копями, и мулами, и верблюдами, двугорбыми и одногорбыми, и были у него кули, мешки, и товары, и деньги, и материи бесподобные - свертки тканей из Химса, баальбекские одежды, куски шелкового полотна, одеяния из Мерва, отрезы индийской материи, багдадские воротники, магрибинские бурнусы, турецкие невольники, абиссинские слуги, румские рабыни и египетские прислужники, и были мешки для его поклажи - шелковые, так как у него было много денег. И был он редкостно красив, с гибкими движениями и, изгибаясь, вызывал желание.

И был у этого купца ребенок мужеского пола по имени Али-Нур ад-Дин, и был он подобен луне, когда она становится полной в четырнадцатую ночь месяца, редкостно красивый и прекрасный, изящный в стройности и соразмерности. И в один из дней этот мальчик сел, по обычаю, в лавке своего отца, чтобы продавать и покупать, брать и отдавать, и окружили его сыновья купцов, и стал он между ними подобен луне средь звезд, с блистающим лбом, румяными щеками, молодым пушком и телом, точно мрамор, как сказал о нем поэт:

 Молвил красавец: "Ты красноречив, 
 Изобрази меня кратко и ясно!" 
 Все, что я думаю, в строчку вместив, 
 Я говорю о нем: "Все в нем прекрасно!"

И сыновья купцов пригласили его и сказали: "О господин наш Hyp ад-Дин, мы хотим сегодня погулять с тобой в таком-то саду". И юноша ответил: "Я только спрошусь у отца: я могу пойти лишь с его позволения". И когда они разговаривали, вдруг пришел его отец, Тадж ад-Дин, и его сын посмотрел на него и сказал: "О батюшка, дети купцов приглашают меня погулять с ними в таком-то саду. Позволишь ли ты мне это?" - "Да, о дитя мое", - ответил Тадж ад-Дин. И затем он дал сыну немного денег и сказал: "Отправляйся с ними". И дети купцов сели на ослов и мулов, и Hyp ад-Дин тоже сел на мула и отправился с ними в сад, где было все, что желательно душе и услаждает очи. Там были высокие колонны и строения, уходящие ввысь, и были у сада сводчатые ворота, подобные портику во дворце, и лазоревые ворота, подобные вратам райских садов, привратника которых звали Ридван, а над ними было сто палок с виноградными лозами всевозможных цветов: красных, подобных кораллам, черных, точно носы негров, и белых, как голубиные яйца. И были там сливы, гранаты и груши, абрикосы и яблоки - все это разных родов и разнообразных цветов, купами и отдельно..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот шестьдесят четвертая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что дети купцов, войдя в сад, увидели в нем полностью все, чего желают уста и язык, и нашли там и виноград всех сортов, купами и отдельно, как сказал о нем поэт:

 Гроздь - вина нежней и слаще, 
 Цветом - ворон поднебесный. 
 Между листьев в темной чаще 
 Светит, как рука невесты.

И потом юноши пришли к беседке в саду и увидели Ридвана, привратника сада, который сидел в этой беседке, точно он, Ридван, - страж райских садов. И они увидели, что на этой беседке написаны такие стихи:

 Да освежит Аллах плоды и гроздья 
 В саду где ветви клонятся к ногам! 
 Их украшает каплями предгрозье, 
 Подобно влажным свежим жемчугам. 

И были в этом саду плоды разнообразные и птицы всех родов и цветов: вяхири, соловьи, певчие куропатки, горлинки и голуби, что воркуют на ветвях, а в каналах его была вода текучая, и блистали эти потоки цветами и плодами услаждающими, подобно тому как сказал поэт:

 Ветерок пролетел - ветки стали похожи 
 На девиц, что запутались в складах одёжи, 
 И, подобно мечам, извлеченным из ножен, 
 Ручейком засверкали под небом погожим.

И были в этом саду яблоки - сахарные, мускусные и даманийские, ошеломляющие взор, как сказал о них поэт:

 В яблоке сошлись два цвета - 
 Два влюбленных на свиданье, 
 Яркий блеск весны и лета, 
 Темный блеск похолоданья. 
 Стала алою подруга, 
 Он же - зелен от испуга. 

И были в этом саду абрикосы, миндальные и камфарные, из Гиляна и Айн-Таба, и сказал о них поэт:

 Прости мне, абрикос, что ты уподоблен 
 Влюбленному близ той, в которую влюблен. 
 Все признаки в тебе любовного страданья: 
 Лицом ты желтоват, а сердцем изъязвлен.

И были в этом саду сливы, вишни и виноград, исцеляющий больного от недугов и отводящий от головы желчь и головокружение, а смоквы на ветвях - красные и зеленые - смущали разум и взоры, как сказал о них поэт:

 Плоды смоковницы сверкают в вышине 
 Бело-зеленые в листве темно-зеленой, 
 Они как караул на городской стене, 
 Что полночью не спит, неся дозор бессонный.

И были в этом саду груши - тирские, алеппскне и румские, разнообразных цветов, росшие купами и отдельно..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот шестьдесят пятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что сыновья купцов, когда пришли в сад, увидали там плоды, которые мы упомянули, и нашли груши тирские, алеппские и румские, разнообразных цветов, росшие купами и отдельно, желтые и зеленые, ошеломляющие взор. И поэт сказал о них:

 Отведай эту грушу на здоровье, 
 Она, как лик влюбленного, желта, 
 Ее скрывают листья, как фата 
 Девицу, истомленную любовью. 

И были в этом саду султанийские персики разнообразных цветов, желтые и красные, как сказал о них поэт:

 Вот персики - как будто кровь драконова 
 Покрыла их, растущих близ лужка. 
 Они - орехи золота червонного, 
 Где темной кровью тронута щека. 

И был в этом саду зеленый миндаль, очень сладкий, похожий на сердцевину пальмы, а косточка его - под тремя одеждами творением владыки одаряющего, как сказал поэт:

 Три одеяния на теле свежем, 
 Три разные - они нерукотворны. 
 И все равно конец их неизбежен 
 Прохладным утром или ночью черной. 

И были в этом саду мандарины и померанцы, подобные калгану, и сказал о них поэт, от любви обезумевший:

 О мандарин! Ладони не хватает, 
 Чтоб охватить твой снег и твой огонь! 
 И что за снег - он от тепла но тает, 
 Что за огонь - он не палит ладонь! 

А другой сказал и отличился:

 О померанец - с ветки он смеется. 
 А ветвь подобна стану девы чудной. 
 Когда она под легким ветром гнется, 
 Плод - мяч златой под клюшкой изумрудной.

И были в этом саду сладкие лимоны с прекрасным запахом, подобные куриным яйцам; и желтизна их - украшение плодов, а запах их несется к скрывающему, как сказал кто-то из описывающих:

 Взгляни: лимон нам приоткрыл лицо. 
 Он радует сияньем постоянным, 
 Похожий на куриное яйцо, 
 Которое раскрашено шафраном. 

И были в этом саду всякие плоды, цветы, и зелень, и благовонные растения - жасмин, бирючина, перец, лаванда и роза во всевозможных видах своих, и баранья трава, и мирта, и все цветы полностью, всяких сортов. И это был сад несравненный, и казался он смотрящему уголком райских садов: когда входил в него больной, он выходил оттуда, как ярый лев. И не в силах описать его язык: таковы его чудеса и диковинки, которые найдутся только в райских садах; да и как же нет, если имя его привратника - Ридван! Но все же между этими двумя садами - различие.

Сказка о Нур ад-Дине и Мариам-кушачнице

И когда дети купцов погуляли по саду, они сели, погуляв и походив, под одним из портиков в саду и посадили Нур ад-Дина посредине портика..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот шестьдесят шестая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что сыновья купцов, когда сели под портиком, посадили Нур ад-Дина посредине портика на ковре из вышитой кожи, и он облокотился на подушку, набитую перьями страусов, верх которой был из беличьего меха, и ему подали веер из перьев страуса, на котором были написаны такие стихи:

 О веер - нет тебя благоуханней, 
 Воспоминанием о счастье дунувши, 
 Ты веешь щедростью благодеяний, 
 Как ветерок над благородным юношей. 

А потом юноши сияли бывшие на них тюрбаны и одежды, и сели, и начали разговаривать, и вели беседу, и каждый из них вглядывался в Hyp ад-Дина и смотрел на красоту его облика. И когда они спокойно просидели некоторое время, приблизился к ним черный раб, на голове которого была кожаная скатерть для кушанья, уставленная сосудами из хрусталя, так как один из сыновей купцов наказал перед уходом в сад своим домашним, чтобы они прислали ее. И было на этой скатерти то, что бегает, и летает, и плавает в морях, - ката, перепелки, птенцы голубей, и ягнята, и наилучшая рыба. И когда эту скатерть положили перед юношами, они подошли к ней и поели вдоволь, и, окончив есть, они поднялись от трапезы и вымыли руки чистой водой и мылом, надушенным мускусом, а потом обсушили руки платками, шитыми шелком и золотыми нитками. И они подали Нур ад-Дину платок, обшитый каймой червонного золота, и он вытер руки, а потом принесли кофе, и юноши выпили сколько кому требовалось и сели за беседу.

А потом садовник принес скатерть для вина и поставил между ними фарфоровую миску, расписанную ярким золотом, и произнес такие стихи:

 Заря провозгласила свет - так напои нас чудным 
 Вином, что трезвого дарит порывом безрассудным. 
 Его прозрачность так нежна и так прояснена, 
 Как будто вне стекла оно, а кубок без вина. 

Потом садовник этого сада наполнил и выпил, и черед сменялся, пока не дошел до Нур ад-Дина, сына купца Тадж ад-Дина. И садовник наполнил чашу и подал ее Нур ад-Дину, и тот сказал: "Ты знаешь, что это вещь, которой я не знаю, и я никогда не пил этого, так как в нем великое прегрешенье и запретил его в своей книге всевластный владыка". - "О господин мой Нур ад-Дин, - сказал садовник сада, - если ты не стал пить вино только из-за прегрешения, то ведь Аллах (слава ему и величие!) великодушен, кроток, всепрощающ и милостив и прощает великий грех. Его милость вмещает все, и да помилует Аллах кого-то из поэтов, который сказал:

 Кем хочешь, тем и будь, 
 Аллах простит всегда. 
 А если согрешишь - и это не беда. 
 И только двух грехов не совершай вовеки: 
 Язычником не будь и не плоди вреда.

А потом один из сыновей купцов сказал: "Заклинаю тебя жизнью, о господин мой Hyp ад-Дин, выпей этот кубок!" И подошел другой юноша и стал заклинать его разводом, и другой встал перед ним, и Hyp ад-Дин застыдился, и взял у садовника кубок, и отпил из него глоток, но выплюнул его и воскликнул: "Оно горькое!" И садовник сказал ему: "О господин мой Hyp ад-Дин, не будь оно горьким, в нем не было бы этих полезных свойств. Разве ты не знаешь, что все сладкое, что едят для лечения, кажется вкушающему горьким, а в этом вине - многие полезные свойства, и в числе их то, что оно переваривает пищу, прогоняет огорчение и заботу, прекращает ветры, просветляет кровь, очищает цвет лица и оживляет тело. Оно делает труса храбрым и усиливает решимость человека к совокуплению, и если бы мы упомянули все его полезные свойства, изложение, право бы, затянулось. А кто-то из поэтов сказал:

 Мы выпили... Ну что ж, простит Аллах. 
 Я исцелился и отвечу судьям: 
 Пусть грешен я, но божьи на губах 
 Моих слова: "Сие полезно людям!" 

Потом садовник, в тот же час и минуту, поднялся и, открыв одну из кладовых под этим портиком, вынул оттуда голову очищенного сахару и, отломив от нее большой кусок, положил его в кубок Hyp ад-Дина и сказал: "О господин мой, если ты боишься пить вино из-за горечи, выпей его сейчас, - оно стало сладким". И Hyp ад-Дин взял кубок и выпил его, а потом чашку наполнил один из детей купцов и сказал: "О господин мой Hyp ад-Дин, я твой раб!" И другой тоже сказал: "Ради моего сердца!" И поднялся еще один и сказал: "Ради Аллаха, о господин мой Hyp ад-Дин, залечи мое сердце". И все десять сыновей купцов не отставали от Hyp ад-Дина, пока не заставили его выпить десять кубков - каждый по кубку.

А нутро у Hyp ад-Дина было девственное - он никогда не пил вина раньше этого часа - и вино закружилось у него в мозгу, и опьяненье его усилилось. И он поднялся на ноги (а язык его отяжелел, и речь его стала непонятной) и воскликнул: "О люди, клянусь Аллахом, вы прекрасны, и ваши слова прекрасны, и это место прекрасно, но только здесь недостает хорошей музыки. Ведь сказал об этом поэт такие стихи:

 Вино по кругу! Стар и млад пусть пьет! 
 Пускай луна нам чашу подает! 
 Не пей без музыки - пьют даже кони, 
 Когда подсвистывает коновод! 

И тогда поднялся юноша, хозяин сада, и, сев на мула из мулов детей купцов, скрылся куда-то и вернулся. И с ним была каирская девушка, подобная свежему курдюку, или чистому серебру, или динару в фарфоровой миске, или газели в пустыне, и лицо ее смущало сияющее солнце: с чарующими глазами, бровями, как изогнутый лук, розовыми щеками, жемчужными зубами, сахарными устами и томными очами; с грудью, как слоновая кость, втянутым животом со свитыми складками, ягодицами, как набитые подушки, и бедрами, как сирийские таблицы, а между ними была вещь, подобная кошельку, завернутому в кусок полотна. И поэт сказал о ней такие стихи:

 Язычникам когда бы показалась, 
 Превыше всех богов бы им казалась, 
 За ней отшельник - труженик пророка - 
 На запад повернулся бы с востока, 
 А если б в море горькое упала, 
 От уст ее вода бы сладкой стала. 
 А другой сказал и отличился: 
 О, бедер полнота, о, стана абрис юный! 
 Глаза ее дарят забвенье и восторг, 
 Уста похожи на рубин и лепесток. 
 До пят волос поток течет утяжеленный. 
 Но берегись! Счастлив не будешь ты, влюбленный! 
 Жестокости одной душа ее верна, 
 Гранитная скала влюбленному она. 
 Не знает промаха ее бровей излука, 
 Влюбленного она разит стрелой из лука. 
 О, красота ее превыше красоты. 
 И людям не даны подобные черты. 

И эта девушка была подобна луне, когда она становится полной в четырнадцатую ночь, и было на ней синее платье и зеленое покрывало над блистающим лбом, и ошеломляла она умы и смущала обладателей разума..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот шестьдесят седьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что садовник того сада привел юношам девушку, о которой мы говорили, что она до предела красива, прелестна, стройна станом и соразмерна, и как будто о ней хотел сказать поэт:

 Она явилась в синем одеянье, 
 Лазурная, как неба глубина, 
 Она явилась в синем одеянье, 
 Как зимней ночью летняя луна.

И юноша-садовник сказал девушке: "Знай, о владычица красавиц и всех блистающих звезд, что мы пожелали твоего прихода только для того, чтобы ты развлекала этого юношу, прекрасного чертами, господина моего Hyp ад-Дина. И он не приходил к нам раньше сегодняшнего дня". - "О, если бы ты мне сказал об этом раньше, чтобы я принесла то, что у меня есть!" - воскликнула девушка. "О госпожа, я схожу и принесу тебе это", - сказал садовник. И девушка молвила: "Делай как тебе вздумалось!" - "Дай мне что-нибудь как знак", - сказал садовник. И девушка дала ему платок. И тогда садовник быстро ушел и отсутствовал некоторое время, а потом вернулся, неся зеленый мешок из гладкого шелка с двумя золотыми подвесками. И девушка взяла мешок у садовника, и развязала его, и вытряхнула, и из него выпало тридцать два кусочка дерева, и девушка стала вкладывать кусочки один в другой, мужские в женские и женские в мужские, и, обнажив кисти рук, поставила дерево прямо, и превратилось оно в лютню, полированную, натертую, изделие индийцев. И девушка склонилась над ней, как мать склоняется над ребенком, и пощекотала ее пальцами руки, и лютня застонала, и зазвенела, и затосковала по прежним местам, и вспомнила она воды, что напоили ее, и землю, на которой она выросла и воспиталась. И вспомнила она плотников, которые ее вырубили, и лакировщиков, что покрыли ее лаком, и купцов, которые ее доставили, и корабли, что везли ее, и возвысила голос, и закричала, и стала рыдать, и запричитала, и казалось, что девушка спросила ее об этом, и она ответила тотчас, произнося такие стихи:

 Я деревом была, приютом соловья, 
 Его ласкала ветвь зеленая моя. 
 Внимала соловьям, стенаньям их учась, 
 И потому ною так жалобно сейчас. 
 Злой дровосек поверг несчастную меня 
 И в лютню превратил в прекрасную меня. 
 И вот, когда персты касаются струны, 
 Все узнают, что я погибла без вины. 
 Поэтому любой, кто говорит со мной, 
 Услышав песнь мою, становится хмельной. 
 Сочувствие творец вселяет в их сердца 
 И голосом моим терзает без конца. 
 Красавица газель, свободу дав перстам, 
 Прохладною рукой мой обнимает стан. 
 Пусть всеблагой Аллах не разлучает нас, 
 Пусть не живет любовь, что покидает нас.

И потом девушка немного помолчала, и положила лютню на колени, и склонилась над ней, как мать склоняется над ребенком. И потом она ударила по струнам на много ладов, и вернулась к первому ладу, и произнесла такие стихи:

 О, если бы она к тому, кто еле жив, 
 Пришла, его болезнь на время облегчив! 
 С ним вместе соловей ноет в ночном дыму, 
 Как будто бы гнездо наскучило ему. Вставай же! 
 Полночь встреч лупой освещена, 
 Светя, возлюбленным потворствует она. 
 Завистникам всю ночь пусть будет не до нас, 
 Нам возвестит струна любви сладчайший час. 
 Гляди - здесь все найдешь для радости мирской: 
 Нарцисс, и нежный мирт, и розу, и левкой! 
 И есть для счастья все. Нам ночь приносит в дар 
 Тебя, меня, вино и золотой динар. 
 Спеши же счастье взять - минует сладкий час, 
 И сказка лишь одна останется от нас.

И Hyp ад-Дин, услышав от девушки эти стихи, посмотрел на нее оком любви и едва мог овладеть своей душой от великой к ней склонности, и она тоже, так как она посмотрела на всех собравшихся сыновей купцов и на Hyp ад-Дина и увидела, что он среди них - как луна среди звезд, ибо он был мягок в словах, и изнежен, и совершенен по стройности, соразмерности, блеску и красоте - нежнее ветерка и мягче Таснима, и о нем сказаны такие стихи:

 Клянусь его лицом и нежными устами, 
 Улыбкою его, в которой волшебство, 
 Одеждою клянусь, пристойными речами, 
 И белизною лба, и кудрями его, 
 Бровями - стражей глаз, чьи тяжелы препоны, 
 Когда нахмурятся и станут строги вдруг, - 
 И завитком волос - они, как скорпионы, 
 Готовы погубить укусами разлук, 
 Клянусь его ланит душистым кипарисом, 
 И жемчугом зубов, и сердоликом уст, 
 И торсом молодым, и стана гибким тисом, 
 Несущим халцедон груди его, - клянусь, 
 И бедрами, что так колышутся в движенье, 
 Что трепетом полны в недвижности самой, 
 И шелковых одежд пленительным скольженьем, 
 Находчивостью слов, веселостью живой. 
 Клянусь, что и ветрам дыханья не хватило, 
 И вся их мощь его дыханием полна, 
 Что красоте его завидует светило, 
 И ноготку его завидует луна". 

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот шестьдесят восьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Hyp ад-Дин услышал слова этой девушки и ее стихи, ему понравилась их стройность (а он уже склонился от опьянения), и он начал восхвалять ее, говоря:

 Пьян от любви и от вина, 
 Хочу услышать снова, 
 Как говорит ее струна: 
 "Аллах внушил нам слово!" 

И когда Hyp ад-Дин проговорил эти слова и сказал свои нанизанные стихи, девушка посмотрела на него оком любви, и увеличилась ее любовь и страсть к нему. Она удивилась его красоте, прелести, тонкости его стана и соразмерности и, не владея собой, еще раз обняла лютню и произнесла такие стихи:

 Меня корит за то, что на него гляжу, 
 Бежит меня, хотя моей владеет жизнью, 
 Стыдит, хоть знает, что душой ему служу, 
 Как будто сам Аллах внушил ему решенье, 
 "Глядите на него, - глазам своим твержу, - 
 Вот на руке моей его изображенье!" 
 Но очи не хотят замены никакой. 
 А сердце лишь ему готово в услуженье. 
 Хотела б вырвать я его своей рукой 
 За то, что зависти во мне не унимает. 
 Я сердцу говорю: "Сыщи себе покой!" 
 Но сердце одному ему всегда внимает. 

А когда девушка произнесла эти стихи, Hyp ад-Дин удивился красоте ее стихотворения, красноречию ее слов, нежности ее выговора и ясности ее языка, и его покинул разум от сильной страсти, тоски и любовного безумия. Он не мог терпеть без нее ни минуты и, наклонившись к ней, прижал ее к груди, и она тоже бросилась к нему и вся оказалась близ него. Она поцеловала его между глаз, а он поцеловал ее в уста, сжав сначала ее стан, и начал играть с нею, целуясь, как клюются голубки. И девушка повернулась к нему и стала делать с ним то же, что он делал с нею, и присутствующие смутились и поднялись на ноги, и Hyp ад-Дин застыдился и снял с нее руку. А потом девушка взяла лютню и, ударив по струнам на много ладов, вернулась к первому ладу и произнесла такие стихи:

 Этот месяц, склоненьем сводящий с ума. 
 Он нисходит во гневе, как вони с холма. 
 Красотой покоряет он войско свое, 
 А в бою его стан - золотое копье, 
 Если б сердце его стало нежным, как стан, 
 Он возлюбленную обижать бы не стал. 
 О, жестокость и нежность - его красота, 
 Хоть бы эти два свойства сменили места! 
 Пусть простит меня тот, кто корит за любовь. 
 Ты взирай на него, мне же гроб уготовь.

И Hyp ад-Дин, услышав слова девушки и ее дивно нанизанные стихи, наклонился к ней в восторге, и он не владел умом от сильного удивления. А потом он произнес такие стихи:

 Мечтал о ней, равнял ее с рассветом, 
 Но жар лучей спалить меня готов. 
 Хотя бы обратилась к нам с приветом, 
 Хоть позвала бы кончиком перстов. 
 Пред красотой теряясь поневоле, 
 Меня спросил хулитель красоты: 
 "Безумцем стал не из-за нее ли?" 
 И я ответил: "Правду молвишь ты". 
 Безжалостнее, чем стрела прямая, 
 Она пронзила все, чем был я жив, 
 И вот лишился сердца и ума я, 
 Я одинок, и слаб, и несчастлив. 

И когда Hyp ад-Дин окончил свои стихи, девушка удивилась его красноречию и тонкости и, взяв лютню, ударила по ней самыми лучшими движениями и снова перебрала все напевы, а потом она произнесла такие стихи:

 О жизнь души моей, клянусь! Лицом твоим клянусь! 
 Пусть я отчаюсь, от своей любви не откажусь! 
 Когда покинешь ты меня - со мною образ твой, 
 Уйдешь, но память о себе не унесешь с собой. 
 Ты, наполняющий мой взгляд печалью, - знай, что я 
 Не захочу другой любви, я навсегда твоя. 
 Твои ланиты слаще роз, твоя слюна - вино. 
 Ужель мне чашу на пиру испить не суждено? 

Hyp ад-Дин пришел от декламации девушки в величайший восторг и удивился ей величайшим удивлением, а потом он ответил на ее стихи такими стихами:

 Только глянет в темный небосвод, 
 Полная луна на нем затмится, 
 Лишь глаза к восходу возведет, 
 Меркнет ясноглазая денница. 
 Ты взяла бы слез моих поток 
 И рассказ о страсти оросила. 
 Ей твержу: "Не торопись, стрелок! 
 Ты и так мне сердце поразила!" . 
 Нил мел ее слез моей любви, 
 И твоя любовь подобна лести. 
 Молвит: "Золото отдай!" - 
 "Возьми!" "Сон отдай!" - 
 "Возьми с очами вместе!" 

И когда девушка услышала слова Hyp ад-Дина и его прекрасное изъяснение, ее сердце улетело, и ум ее был ошеломлен, и юноша завладел всем ее сердцем. И она прижала его к груди и начала целовать его поцелуями, подобными клеванью голубков, и юноша тоже отвечал ей непрерывными поцелуями, но преимущество принадлежит начавшему прежде. А кончив целовать Hyp ад-Дина, девушка взяла лютню и произнесла такие стихи:

 Горе мне, горе от брани того, кто хулит. 
 Я в беспокойстве, я жалуюсь - сердце болит. 
 Я и не думала, что униженье найду 
 В той любви, что написана мне на роду. 
 Страстью к себе ты влюбленную поработил, 
 Сердце в мишень для хулителя ты превратил: 
 Я осуждала сошедших от страсти с ума, 
 Я их прощаю, я стала такою сама. 
 Если со мной разлучится, кого я люблю, 
 "Боже, верни поскорее его!" - возоплю. 

А окончив свое стихотворение, девушка произнесла еще такие стихи:

 Молвит влюбленная: "Ведай, владыка миров, 
 Влага из уст его сладостью нас не поила!" 
 И отвечает владыка: "Он мною таков 
 Создан: и нем все совершенство, и слава, и сила". 

И Hyp ад-Дин, услышав от этой девушки такие слова и нанизанные стихи, удивился красноречию ее языка и поблагодарил ее за изящество и разнообразие ее речей, а девушка, когда услышала похвалы Hyp ад-Дина, поднялась в тот же час и минуту на ноги, и сняла с себя бывшие на ней одежды и украшения, и, обнажившись, села Hyp ад-Дину на колени, и стала целовать его между глаз и целовать родинки на его щеках. Она подарила ему все, что было на ней..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот шестьдесят девятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка подарила Hyp ад-Дину все, что на ней было, и сказала: "Знай, о возлюбленный моего сердца, что подарок - по сану дарящего". И Hyp ад-Дин принял от нее это и затем возвратил ей подарок обратно и стал ее целовать в рот, щеки и в глаза, а когда это окончилось (вечен только живой, самосущий, наделяющий и павлина и сову!), Hyp ад-Дин поднялся со своего места и встал на ноги, и девушка спросила его: "Куда, о мой господин?" - "В дом моего отца", - ответил Hyp ад-Дин. И сыновья купцов стали заклинать его, чтобы он спал у них, но Hyp ад-Дин отказался и, сев на своего мула, поехал, и ехал до тех нор, пока не достиг дома своего отца.

И его мать поднялась для него и сказала: "О дитя мое, какова причина твоего отсутствия до этого времени? Клянусь Аллахом, ты расстроил меня и твоего отца своим отсутствием, и наше сердце было занято тобою!" И затем его мать подошла к нему, чтобы поцеловать его в рот, и почувствовала запах вина, и воскликнула: "О дитя мое, как это, после молитвы и набожности, ты стал пить вино и ослушался того, в чьих руках творение и повеленье!"

И когда они разговаривали, вдруг пришел его отец, и Hyp ад-Дин бросился на постель и лег. "Что это такое с Hyp ад-Дином?" - спросил его отец. И мать его сказала; "У него как будто заболела голова от воздуха в саду". И тогда отец Hyp ад-Дина подошел к нему, чтобы спросить, что у него болит, и поздороваться с ним, и почувствовал от него запах вина. А этот купец, по имени Тадж ад-Дин, не любил тех, кто пьет вино, и он сказал своему сыну: "Горе тебе, о дитя мое, разве твоя глупость дошла до того, что ты пьешь вино?!" И, услышав слова своего отца, Hyp ад-Дин поднял руку, будучи пьян, и ударил его, и, по предопределенному велению, удар пришелся в правый глаз его отца, и он вытек ему на щеку, и отец Hyp ад-Дина упал на землю, покрытый беспамятством, и пролежал без чувств некоторое время. И на него побрызгали розовой! водой, и он очнулся от обморока и хотел побить Hyp ад-Дина, но его мать удержала его. И Тадж ад-Дин поклялся разводом с его матерью, что, когда настанет утро, Hyp ад-Дину обязательно отрубят правую руку.

И когда мать Hyp ад-Дина услышала слова е