Новости

Рассылка

Библиотека

Новые книги

Словарь


Карта сайта

Ссылки









предыдущая главасодержаниеследующая глава

Сказка о Нур ад-Дине и Мариам-кушачнице

"Рассказывают также, - начала новую сказку Шахразада, - что был в древние времена и минувшие века и годы один человек - купец в земле египетской по имени Тадж ад-Дин, и был он из числа великих купцов и людей верных и благородных, но только он увлекался путешествиями во все страны и любил ездить по степям, пустыням, равнинам, и кручам, и морским островам, ища дирхема и динара. И были у него рабы, невольники, слуги и рабыни, и долго подвергал он себя опасностям, и терпел он в путешествиях то, от чего седыми станут малые дети, и был он среди купцов того времени богаче всех деньгами и прекраснее всех речами. Он обладал копями, и мулами, и верблюдами, двугорбыми и одногорбыми, и были у него кули, мешки, и товары, и деньги, и материи бесподобные - свертки тканей из Химса, баальбекские одежды, куски шелкового полотна, одеяния из Мерва, отрезы индийской материи, багдадские воротники, магрибинские бурнусы, турецкие невольники, абиссинские слуги, румские рабыни и египетские прислужники, и были мешки для его поклажи - шелковые, так как у него было много денег. И был он редкостно красив, с гибкими движениями и, изгибаясь, вызывал желание.

И был у этого купца ребенок мужеского пола по имени Али-Нур ад-Дин, и был он подобен луне, когда она становится полной в четырнадцатую ночь месяца, редкостно красивый и прекрасный, изящный в стройности и соразмерности. И в один из дней этот мальчик сел, по обычаю, в лавке своего отца, чтобы продавать и покупать, брать и отдавать, и окружили его сыновья купцов, и стал он между ними подобен луне средь звезд, с блистающим лбом, румяными щеками, молодым пушком и телом, точно мрамор, как сказал о нем поэт:

 Молвил красавец: "Ты красноречив, 
 Изобрази меня кратко и ясно!" 
 Все, что я думаю, в строчку вместив, 
 Я говорю о нем: "Все в нем прекрасно!"

И сыновья купцов пригласили его и сказали: "О господин наш Hyp ад-Дин, мы хотим сегодня погулять с тобой в таком-то саду". И юноша ответил: "Я только спрошусь у отца: я могу пойти лишь с его позволения". И когда они разговаривали, вдруг пришел его отец, Тадж ад-Дин, и его сын посмотрел на него и сказал: "О батюшка, дети купцов приглашают меня погулять с ними в таком-то саду. Позволишь ли ты мне это?" - "Да, о дитя мое", - ответил Тадж ад-Дин. И затем он дал сыну немного денег и сказал: "Отправляйся с ними". И дети купцов сели на ослов и мулов, и Hyp ад-Дин тоже сел на мула и отправился с ними в сад, где было все, что желательно душе и услаждает очи. Там были высокие колонны и строения, уходящие ввысь, и были у сада сводчатые ворота, подобные портику во дворце, и лазоревые ворота, подобные вратам райских садов, привратника которых звали Ридван, а над ними было сто палок с виноградными лозами всевозможных цветов: красных, подобных кораллам, черных, точно носы негров, и белых, как голубиные яйца. И были там сливы, гранаты и груши, абрикосы и яблоки - все это разных родов и разнообразных цветов, купами и отдельно..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот шестьдесят четвертая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что дети купцов, войдя в сад, увидели в нем полностью все, чего желают уста и язык, и нашли там и виноград всех сортов, купами и отдельно, как сказал о нем поэт:

 Гроздь - вина нежней и слаще, 
 Цветом - ворон поднебесный. 
 Между листьев в темной чаще 
 Светит, как рука невесты.

И потом юноши пришли к беседке в саду и увидели Ридвана, привратника сада, который сидел в этой беседке, точно он, Ридван, - страж райских садов. И они увидели, что на этой беседке написаны такие стихи:

 Да освежит Аллах плоды и гроздья 
 В саду где ветви клонятся к ногам! 
 Их украшает каплями предгрозье, 
 Подобно влажным свежим жемчугам. 

И были в этом саду плоды разнообразные и птицы всех родов и цветов: вяхири, соловьи, певчие куропатки, горлинки и голуби, что воркуют на ветвях, а в каналах его была вода текучая, и блистали эти потоки цветами и плодами услаждающими, подобно тому как сказал поэт:

 Ветерок пролетел - ветки стали похожи 
 На девиц, что запутались в складах одёжи, 
 И, подобно мечам, извлеченным из ножен, 
 Ручейком засверкали под небом погожим.

И были в этом саду яблоки - сахарные, мускусные и даманийские, ошеломляющие взор, как сказал о них поэт:

 В яблоке сошлись два цвета - 
 Два влюбленных на свиданье, 
 Яркий блеск весны и лета, 
 Темный блеск похолоданья. 
 Стала алою подруга, 
 Он же - зелен от испуга. 

И были в этом саду абрикосы, миндальные и камфарные, из Гиляна и Айн-Таба, и сказал о них поэт:

 Прости мне, абрикос, что ты уподоблен 
 Влюбленному близ той, в которую влюблен. 
 Все признаки в тебе любовного страданья: 
 Лицом ты желтоват, а сердцем изъязвлен.

И были в этом саду сливы, вишни и виноград, исцеляющий больного от недугов и отводящий от головы желчь и головокружение, а смоквы на ветвях - красные и зеленые - смущали разум и взоры, как сказал о них поэт:

 Плоды смоковницы сверкают в вышине 
 Бело-зеленые в листве темно-зеленой, 
 Они как караул на городской стене, 
 Что полночью не спит, неся дозор бессонный.

И были в этом саду груши - тирские, алеппскне и румские, разнообразных цветов, росшие купами и отдельно..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот шестьдесят пятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что сыновья купцов, когда пришли в сад, увидали там плоды, которые мы упомянули, и нашли груши тирские, алеппские и румские, разнообразных цветов, росшие купами и отдельно, желтые и зеленые, ошеломляющие взор. И поэт сказал о них:

 Отведай эту грушу на здоровье, 
 Она, как лик влюбленного, желта, 
 Ее скрывают листья, как фата 
 Девицу, истомленную любовью. 

И были в этом саду султанийские персики разнообразных цветов, желтые и красные, как сказал о них поэт:

 Вот персики - как будто кровь драконова 
 Покрыла их, растущих близ лужка. 
 Они - орехи золота червонного, 
 Где темной кровью тронута щека. 

И был в этом саду зеленый миндаль, очень сладкий, похожий на сердцевину пальмы, а косточка его - под тремя одеждами творением владыки одаряющего, как сказал поэт:

 Три одеяния на теле свежем, 
 Три разные - они нерукотворны. 
 И все равно конец их неизбежен 
 Прохладным утром или ночью черной. 

И были в этом саду мандарины и померанцы, подобные калгану, и сказал о них поэт, от любви обезумевший:

 О мандарин! Ладони не хватает, 
 Чтоб охватить твой снег и твой огонь! 
 И что за снег - он от тепла но тает, 
 Что за огонь - он не палит ладонь! 

А другой сказал и отличился:

 О померанец - с ветки он смеется. 
 А ветвь подобна стану девы чудной. 
 Когда она под легким ветром гнется, 
 Плод - мяч златой под клюшкой изумрудной.

И были в этом саду сладкие лимоны с прекрасным запахом, подобные куриным яйцам; и желтизна их - украшение плодов, а запах их несется к скрывающему, как сказал кто-то из описывающих:

 Взгляни: лимон нам приоткрыл лицо. 
 Он радует сияньем постоянным, 
 Похожий на куриное яйцо, 
 Которое раскрашено шафраном. 

И были в этом саду всякие плоды, цветы, и зелень, и благовонные растения - жасмин, бирючина, перец, лаванда и роза во всевозможных видах своих, и баранья трава, и мирта, и все цветы полностью, всяких сортов. И это был сад несравненный, и казался он смотрящему уголком райских садов: когда входил в него больной, он выходил оттуда, как ярый лев. И не в силах описать его язык: таковы его чудеса и диковинки, которые найдутся только в райских садах; да и как же нет, если имя его привратника - Ридван! Но все же между этими двумя садами - различие.

Сказка о Нур ад-Дине и Мариам-кушачнице
Сказка о Нур ад-Дине и Мариам-кушачнице

И когда дети купцов погуляли по саду, они сели, погуляв и походив, под одним из портиков в саду и посадили Нур ад-Дина посредине портика..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот шестьдесят шестая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что сыновья купцов, когда сели под портиком, посадили Нур ад-Дина посредине портика на ковре из вышитой кожи, и он облокотился на подушку, набитую перьями страусов, верх которой был из беличьего меха, и ему подали веер из перьев страуса, на котором были написаны такие стихи:

 О веер - нет тебя благоуханней, 
 Воспоминанием о счастье дунувши, 
 Ты веешь щедростью благодеяний, 
 Как ветерок над благородным юношей. 

А потом юноши сияли бывшие на них тюрбаны и одежды, и сели, и начали разговаривать, и вели беседу, и каждый из них вглядывался в Hyp ад-Дина и смотрел на красоту его облика. И когда они спокойно просидели некоторое время, приблизился к ним черный раб, на голове которого была кожаная скатерть для кушанья, уставленная сосудами из хрусталя, так как один из сыновей купцов наказал перед уходом в сад своим домашним, чтобы они прислали ее. И было на этой скатерти то, что бегает, и летает, и плавает в морях, - ката, перепелки, птенцы голубей, и ягнята, и наилучшая рыба. И когда эту скатерть положили перед юношами, они подошли к ней и поели вдоволь, и, окончив есть, они поднялись от трапезы и вымыли руки чистой водой и мылом, надушенным мускусом, а потом обсушили руки платками, шитыми шелком и золотыми нитками. И они подали Нур ад-Дину платок, обшитый каймой червонного золота, и он вытер руки, а потом принесли кофе, и юноши выпили сколько кому требовалось и сели за беседу.

А потом садовник принес скатерть для вина и поставил между ними фарфоровую миску, расписанную ярким золотом, и произнес такие стихи:

 Заря провозгласила свет - так напои нас чудным 
 Вином, что трезвого дарит порывом безрассудным. 
 Его прозрачность так нежна и так прояснена, 
 Как будто вне стекла оно, а кубок без вина. 

Потом садовник этого сада наполнил и выпил, и черед сменялся, пока не дошел до Нур ад-Дина, сына купца Тадж ад-Дина. И садовник наполнил чашу и подал ее Нур ад-Дину, и тот сказал: "Ты знаешь, что это вещь, которой я не знаю, и я никогда не пил этого, так как в нем великое прегрешенье и запретил его в своей книге всевластный владыка". - "О господин мой Нур ад-Дин, - сказал садовник сада, - если ты не стал пить вино только из-за прегрешения, то ведь Аллах (слава ему и величие!) великодушен, кроток, всепрощающ и милостив и прощает великий грех. Его милость вмещает все, и да помилует Аллах кого-то из поэтов, который сказал:

 Кем хочешь, тем и будь, 
 Аллах простит всегда. 
 А если согрешишь - и это не беда. 
 И только двух грехов не совершай вовеки: 
 Язычником не будь и не плоди вреда.

А потом один из сыновей купцов сказал: "Заклинаю тебя жизнью, о господин мой Hyp ад-Дин, выпей этот кубок!" И подошел другой юноша и стал заклинать его разводом, и другой встал перед ним, и Hyp ад-Дин застыдился, и взял у садовника кубок, и отпил из него глоток, но выплюнул его и воскликнул: "Оно горькое!" И садовник сказал ему: "О господин мой Hyp ад-Дин, не будь оно горьким, в нем не было бы этих полезных свойств. Разве ты не знаешь, что все сладкое, что едят для лечения, кажется вкушающему горьким, а в этом вине - многие полезные свойства, и в числе их то, что оно переваривает пищу, прогоняет огорчение и заботу, прекращает ветры, просветляет кровь, очищает цвет лица и оживляет тело. Оно делает труса храбрым и усиливает решимость человека к совокуплению, и если бы мы упомянули все его полезные свойства, изложение, право бы, затянулось. А кто-то из поэтов сказал:

 Мы выпили... Ну что ж, простит Аллах. 
 Я исцелился и отвечу судьям: 
 Пусть грешен я, но божьи на губах 
 Моих слова: "Сие полезно людям!" 

Потом садовник, в тот же час и минуту, поднялся и, открыв одну из кладовых под этим портиком, вынул оттуда голову очищенного сахару и, отломив от нее большой кусок, положил его в кубок Hyp ад-Дина и сказал: "О господин мой, если ты боишься пить вино из-за горечи, выпей его сейчас, - оно стало сладким". И Hyp ад-Дин взял кубок и выпил его, а потом чашку наполнил один из детей купцов и сказал: "О господин мой Hyp ад-Дин, я твой раб!" И другой тоже сказал: "Ради моего сердца!" И поднялся еще один и сказал: "Ради Аллаха, о господин мой Hyp ад-Дин, залечи мое сердце". И все десять сыновей купцов не отставали от Hyp ад-Дина, пока не заставили его выпить десять кубков - каждый по кубку.

А нутро у Hyp ад-Дина было девственное - он никогда не пил вина раньше этого часа - и вино закружилось у него в мозгу, и опьяненье его усилилось. И он поднялся на ноги (а язык его отяжелел, и речь его стала непонятной) и воскликнул: "О люди, клянусь Аллахом, вы прекрасны, и ваши слова прекрасны, и это место прекрасно, но только здесь недостает хорошей музыки. Ведь сказал об этом поэт такие стихи:

 Вино по кругу! Стар и млад пусть пьет! 
 Пускай луна нам чашу подает! 
 Не пей без музыки - пьют даже кони, 
 Когда подсвистывает коновод! 

И тогда поднялся юноша, хозяин сада, и, сев на мула из мулов детей купцов, скрылся куда-то и вернулся. И с ним была каирская девушка, подобная свежему курдюку, или чистому серебру, или динару в фарфоровой миске, или газели в пустыне, и лицо ее смущало сияющее солнце: с чарующими глазами, бровями, как изогнутый лук, розовыми щеками, жемчужными зубами, сахарными устами и томными очами; с грудью, как слоновая кость, втянутым животом со свитыми складками, ягодицами, как набитые подушки, и бедрами, как сирийские таблицы, а между ними была вещь, подобная кошельку, завернутому в кусок полотна. И поэт сказал о ней такие стихи:

 Язычникам когда бы показалась, 
 Превыше всех богов бы им казалась, 
 За ней отшельник - труженик пророка - 
 На запад повернулся бы с востока, 
 А если б в море горькое упала, 
 От уст ее вода бы сладкой стала. 
 А другой сказал и отличился: 
 О, бедер полнота, о, стана абрис юный! 
 Глаза ее дарят забвенье и восторг, 
 Уста похожи на рубин и лепесток. 
 До пят волос поток течет утяжеленный. 
 Но берегись! Счастлив не будешь ты, влюбленный! 
 Жестокости одной душа ее верна, 
 Гранитная скала влюбленному она. 
 Не знает промаха ее бровей излука, 
 Влюбленного она разит стрелой из лука. 
 О, красота ее превыше красоты. 
 И людям не даны подобные черты. 

И эта девушка была подобна луне, когда она становится полной в четырнадцатую ночь, и было на ней синее платье и зеленое покрывало над блистающим лбом, и ошеломляла она умы и смущала обладателей разума..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот шестьдесят седьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что садовник того сада привел юношам девушку, о которой мы говорили, что она до предела красива, прелестна, стройна станом и соразмерна, и как будто о ней хотел сказать поэт:

 Она явилась в синем одеянье, 
 Лазурная, как неба глубина, 
 Она явилась в синем одеянье, 
 Как зимней ночью летняя луна.

И юноша-садовник сказал девушке: "Знай, о владычица красавиц и всех блистающих звезд, что мы пожелали твоего прихода только для того, чтобы ты развлекала этого юношу, прекрасного чертами, господина моего Hyp ад-Дина. И он не приходил к нам раньше сегодняшнего дня". - "О, если бы ты мне сказал об этом раньше, чтобы я принесла то, что у меня есть!" - воскликнула девушка. "О госпожа, я схожу и принесу тебе это", - сказал садовник. И девушка молвила: "Делай как тебе вздумалось!" - "Дай мне что-нибудь как знак", - сказал садовник. И девушка дала ему платок. И тогда садовник быстро ушел и отсутствовал некоторое время, а потом вернулся, неся зеленый мешок из гладкого шелка с двумя золотыми подвесками. И девушка взяла мешок у садовника, и развязала его, и вытряхнула, и из него выпало тридцать два кусочка дерева, и девушка стала вкладывать кусочки один в другой, мужские в женские и женские в мужские, и, обнажив кисти рук, поставила дерево прямо, и превратилось оно в лютню, полированную, натертую, изделие индийцев. И девушка склонилась над ней, как мать склоняется над ребенком, и пощекотала ее пальцами руки, и лютня застонала, и зазвенела, и затосковала по прежним местам, и вспомнила она воды, что напоили ее, и землю, на которой она выросла и воспиталась. И вспомнила она плотников, которые ее вырубили, и лакировщиков, что покрыли ее лаком, и купцов, которые ее доставили, и корабли, что везли ее, и возвысила голос, и закричала, и стала рыдать, и запричитала, и казалось, что девушка спросила ее об этом, и она ответила тотчас, произнося такие стихи:

 Я деревом была, приютом соловья, 
 Его ласкала ветвь зеленая моя. 
 Внимала соловьям, стенаньям их учась, 
 И потому ною так жалобно сейчас. 
 Злой дровосек поверг несчастную меня 
 И в лютню превратил в прекрасную меня. 
 И вот, когда персты касаются струны, 
 Все узнают, что я погибла без вины. 
 Поэтому любой, кто говорит со мной, 
 Услышав песнь мою, становится хмельной. 
 Сочувствие творец вселяет в их сердца 
 И голосом моим терзает без конца. 
 Красавица газель, свободу дав перстам, 
 Прохладною рукой мой обнимает стан. 
 Пусть всеблагой Аллах не разлучает нас, 
 Пусть не живет любовь, что покидает нас.

И потом девушка немного помолчала, и положила лютню на колени, и склонилась над ней, как мать склоняется над ребенком. И потом она ударила по струнам на много ладов, и вернулась к первому ладу, и произнесла такие стихи:

 О, если бы она к тому, кто еле жив, 
 Пришла, его болезнь на время облегчив! 
 С ним вместе соловей ноет в ночном дыму, 
 Как будто бы гнездо наскучило ему. Вставай же! 
 Полночь встреч лупой освещена, 
 Светя, возлюбленным потворствует она. 
 Завистникам всю ночь пусть будет не до нас, 
 Нам возвестит струна любви сладчайший час. 
 Гляди - здесь все найдешь для радости мирской: 
 Нарцисс, и нежный мирт, и розу, и левкой! 
 И есть для счастья все. Нам ночь приносит в дар 
 Тебя, меня, вино и золотой динар. 
 Спеши же счастье взять - минует сладкий час, 
 И сказка лишь одна останется от нас.

И Hyp ад-Дин, услышав от девушки эти стихи, посмотрел на нее оком любви и едва мог овладеть своей душой от великой к ней склонности, и она тоже, так как она посмотрела на всех собравшихся сыновей купцов и на Hyp ад-Дина и увидела, что он среди них - как луна среди звезд, ибо он был мягок в словах, и изнежен, и совершенен по стройности, соразмерности, блеску и красоте - нежнее ветерка и мягче Таснима, и о нем сказаны такие стихи:

 Клянусь его лицом и нежными устами, 
 Улыбкою его, в которой волшебство, 
 Одеждою клянусь, пристойными речами, 
 И белизною лба, и кудрями его, 
 Бровями - стражей глаз, чьи тяжелы препоны, 
 Когда нахмурятся и станут строги вдруг, - 
 И завитком волос - они, как скорпионы, 
 Готовы погубить укусами разлук, 
 Клянусь его ланит душистым кипарисом, 
 И жемчугом зубов, и сердоликом уст, 
 И торсом молодым, и стана гибким тисом, 
 Несущим халцедон груди его, - клянусь, 
 И бедрами, что так колышутся в движенье, 
 Что трепетом полны в недвижности самой, 
 И шелковых одежд пленительным скольженьем, 
 Находчивостью слов, веселостью живой. 
 Клянусь, что и ветрам дыханья не хватило, 
 И вся их мощь его дыханием полна, 
 Что красоте его завидует светило, 
 И ноготку его завидует луна". 

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот шестьдесят восьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Hyp ад-Дин услышал слова этой девушки и ее стихи, ему понравилась их стройность (а он уже склонился от опьянения), и он начал восхвалять ее, говоря:

 Пьян от любви и от вина, 
 Хочу услышать снова, 
 Как говорит ее струна: 
 "Аллах внушил нам слово!" 

И когда Hyp ад-Дин проговорил эти слова и сказал свои нанизанные стихи, девушка посмотрела на него оком любви, и увеличилась ее любовь и страсть к нему. Она удивилась его красоте, прелести, тонкости его стана и соразмерности и, не владея собой, еще раз обняла лютню и произнесла такие стихи:

 Меня корит за то, что на него гляжу, 
 Бежит меня, хотя моей владеет жизнью, 
 Стыдит, хоть знает, что душой ему служу, 
 Как будто сам Аллах внушил ему решенье, 
 "Глядите на него, - глазам своим твержу, - 
 Вот на руке моей его изображенье!" 
 Но очи не хотят замены никакой. 
 А сердце лишь ему готово в услуженье. 
 Хотела б вырвать я его своей рукой 
 За то, что зависти во мне не унимает. 
 Я сердцу говорю: "Сыщи себе покой!" 
 Но сердце одному ему всегда внимает. 

А когда девушка произнесла эти стихи, Hyp ад-Дин удивился красоте ее стихотворения, красноречию ее слов, нежности ее выговора и ясности ее языка, и его покинул разум от сильной страсти, тоски и любовного безумия. Он не мог терпеть без нее ни минуты и, наклонившись к ней, прижал ее к груди, и она тоже бросилась к нему и вся оказалась близ него. Она поцеловала его между глаз, а он поцеловал ее в уста, сжав сначала ее стан, и начал играть с нею, целуясь, как клюются голубки. И девушка повернулась к нему и стала делать с ним то же, что он делал с нею, и присутствующие смутились и поднялись на ноги, и Hyp ад-Дин застыдился и снял с нее руку. А потом девушка взяла лютню и, ударив по струнам на много ладов, вернулась к первому ладу и произнесла такие стихи:

 Этот месяц, склоненьем сводящий с ума. 
 Он нисходит во гневе, как вони с холма. 
 Красотой покоряет он войско свое, 
 А в бою его стан - золотое копье, 
 Если б сердце его стало нежным, как стан, 
 Он возлюбленную обижать бы не стал. 
 О, жестокость и нежность - его красота, 
 Хоть бы эти два свойства сменили места! 
 Пусть простит меня тот, кто корит за любовь. 
 Ты взирай на него, мне же гроб уготовь.

И Hyp ад-Дин, услышав слова девушки и ее дивно нанизанные стихи, наклонился к ней в восторге, и он не владел умом от сильного удивления. А потом он произнес такие стихи:

 Мечтал о ней, равнял ее с рассветом, 
 Но жар лучей спалить меня готов. 
 Хотя бы обратилась к нам с приветом, 
 Хоть позвала бы кончиком перстов. 
 Пред красотой теряясь поневоле, 
 Меня спросил хулитель красоты: 
 "Безумцем стал не из-за нее ли?" 
 И я ответил: "Правду молвишь ты". 
 Безжалостнее, чем стрела прямая, 
 Она пронзила все, чем был я жив, 
 И вот лишился сердца и ума я, 
 Я одинок, и слаб, и несчастлив. 

И когда Hyp ад-Дин окончил свои стихи, девушка удивилась его красноречию и тонкости и, взяв лютню, ударила по ней самыми лучшими движениями и снова перебрала все напевы, а потом она произнесла такие стихи:

 О жизнь души моей, клянусь! Лицом твоим клянусь! 
 Пусть я отчаюсь, от своей любви не откажусь! 
 Когда покинешь ты меня - со мною образ твой, 
 Уйдешь, но память о себе не унесешь с собой. 
 Ты, наполняющий мой взгляд печалью, - знай, что я 
 Не захочу другой любви, я навсегда твоя. 
 Твои ланиты слаще роз, твоя слюна - вино. 
 Ужель мне чашу на пиру испить не суждено? 

Hyp ад-Дин пришел от декламации девушки в величайший восторг и удивился ей величайшим удивлением, а потом он ответил на ее стихи такими стихами:

 Только глянет в темный небосвод, 
 Полная луна на нем затмится, 
 Лишь глаза к восходу возведет, 
 Меркнет ясноглазая денница. 
 Ты взяла бы слез моих поток 
 И рассказ о страсти оросила. 
 Ей твержу: "Не торопись, стрелок! 
 Ты и так мне сердце поразила!" . 
 Нил мел ее слез моей любви, 
 И твоя любовь подобна лести. 
 Молвит: "Золото отдай!" - 
 "Возьми!" "Сон отдай!" - 
 "Возьми с очами вместе!" 

И когда девушка услышала слова Hyp ад-Дина и его прекрасное изъяснение, ее сердце улетело, и ум ее был ошеломлен, и юноша завладел всем ее сердцем. И она прижала его к груди и начала целовать его поцелуями, подобными клеванью голубков, и юноша тоже отвечал ей непрерывными поцелуями, но преимущество принадлежит начавшему прежде. А кончив целовать Hyp ад-Дина, девушка взяла лютню и произнесла такие стихи:

 Горе мне, горе от брани того, кто хулит. 
 Я в беспокойстве, я жалуюсь - сердце болит. 
 Я и не думала, что униженье найду 
 В той любви, что написана мне на роду. 
 Страстью к себе ты влюбленную поработил, 
 Сердце в мишень для хулителя ты превратил: 
 Я осуждала сошедших от страсти с ума, 
 Я их прощаю, я стала такою сама. 
 Если со мной разлучится, кого я люблю, 
 "Боже, верни поскорее его!" - возоплю. 

А окончив свое стихотворение, девушка произнесла еще такие стихи:

 Молвит влюбленная: "Ведай, владыка миров, 
 Влага из уст его сладостью нас не поила!" 
 И отвечает владыка: "Он мною таков 
 Создан: и нем все совершенство, и слава, и сила". 

И Hyp ад-Дин, услышав от этой девушки такие слова и нанизанные стихи, удивился красноречию ее языка и поблагодарил ее за изящество и разнообразие ее речей, а девушка, когда услышала похвалы Hyp ад-Дина, поднялась в тот же час и минуту на ноги, и сняла с себя бывшие на ней одежды и украшения, и, обнажившись, села Hyp ад-Дину на колени, и стала целовать его между глаз и целовать родинки на его щеках. Она подарила ему все, что было на ней..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот шестьдесят девятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка подарила Hyp ад-Дину все, что на ней было, и сказала: "Знай, о возлюбленный моего сердца, что подарок - по сану дарящего". И Hyp ад-Дин принял от нее это и затем возвратил ей подарок обратно и стал ее целовать в рот, щеки и в глаза, а когда это окончилось (вечен только живой, самосущий, наделяющий и павлина и сову!), Hyp ад-Дин поднялся со своего места и встал на ноги, и девушка спросила его: "Куда, о мой господин?" - "В дом моего отца", - ответил Hyp ад-Дин. И сыновья купцов стали заклинать его, чтобы он спал у них, но Hyp ад-Дин отказался и, сев на своего мула, поехал, и ехал до тех нор, пока не достиг дома своего отца.

И его мать поднялась для него и сказала: "О дитя мое, какова причина твоего отсутствия до этого времени? Клянусь Аллахом, ты расстроил меня и твоего отца своим отсутствием, и наше сердце было занято тобою!" И затем его мать подошла к нему, чтобы поцеловать его в рот, и почувствовала запах вина, и воскликнула: "О дитя мое, как это, после молитвы и набожности, ты стал пить вино и ослушался того, в чьих руках творение и повеленье!"

И когда они разговаривали, вдруг пришел его отец, и Hyp ад-Дин бросился на постель и лег. "Что это такое с Hyp ад-Дином?" - спросил его отец. И мать его сказала; "У него как будто заболела голова от воздуха в саду". И тогда отец Hyp ад-Дина подошел к нему, чтобы спросить, что у него болит, и поздороваться с ним, и почувствовал от него запах вина. А этот купец, по имени Тадж ад-Дин, не любил тех, кто пьет вино, и он сказал своему сыну: "Горе тебе, о дитя мое, разве твоя глупость дошла до того, что ты пьешь вино?!" И, услышав слова своего отца, Hyp ад-Дин поднял руку, будучи пьян, и ударил его, и, по предопределенному велению, удар пришелся в правый глаз его отца, и он вытек ему на щеку, и отец Hyp ад-Дина упал на землю, покрытый беспамятством, и пролежал без чувств некоторое время. И на него побрызгали розовой! водой, и он очнулся от обморока и хотел побить Hyp ад-Дина, но его мать удержала его. И Тадж ад-Дин поклялся разводом с его матерью, что, когда настанет утро, Hyp ад-Дину обязательно отрубят правую руку.

И когда мать Hyp ад-Дина услышала слова его отца, ее грудь стеснилась, и она испугалась за сына. Она до тех пор уговаривала его отца и успокаивала его сердце, пока Тадж ад-Дина не одолел сон, и, подождав, пока взошла луна, она подошла к своему сыну (а его опьянение уже прошло) и сказала ему: "О Hyp ад-Дин, что это за скверное дело ты сделал с твоим отцом?" - "А что я сделал с моим отцом?" - спросил Hyp ад-Дин. И его мать сказала: "Ты ударил его рукой по правому глазу, и он вытек ему на щеку, и твой отец поклялся разводом, что, когда настанет утро, он обязательно отрубит тебе правую руку". И Hyp ад-Дин стал раскаиваться в том, что из-за него произошло, когда не было ему от раскаянья пользы, и его мать сказала: "О дитя мое, это раскаянье тебе не поможет, и тебе следует сейчас же встать и бежать, ища спасения твоей души. Скрывайся, когда будешь выходить, пока не дойдешь до кого-нибудь из твоих друзей, а там подожди и посмотри, что сделает Аллах. Он ведь изменяет одни обстоятельства на другие".

И потом мать Hyp ад-Дина отперла сундук с деньгами и, вынув оттуда мешок, в котором было сто динаров, сказала сыну: "О дитя мое, возьми эти динары и помогай себе ими в том, что для тебя полезно, а когда они у тебя выйдут, о дитя мое, пришли письмо и уведоми меня, чтобы я прислала тебе другие. И когда будешь присылать мне письма, присылай сведения о себе тайно: может быть, Аллах определит тебе облегчение, и ты вернешься в свой дом". И потом она простилась с Hyp ад-Дином и заплакала сильным плачем, больше которого нет, а Нур ад-Дин взял у матери мешок с динарами и хотел уходить. И он увидел большой меток, который его мать забыла возле сундука (а в нем была тысяча динаров), и взял его, и, привязав оба мешка к поясу, вышел из своего переулка. И он направился в сторону Булака, раньше чем взошла заря. г.

И когда наступило утро и люди поднялись, объявляя единым Аллаха, владыку открывающего, и все вышли туда, куда направлялись, чтобы раздобыть то, что уделил им Аллах, Hyp ад-Дин уже достиг Булака. И он стал ходить по берегу реки и увидел корабль, с которого были спущены мостки, и люди спускались и поднимались по ним, а якорей у корабля было четыре, и они были вбиты в землю. И Hyp ад-Дин увидел стоявших матросов и спросил их: "Куда вы едете?" - "В город Искандарию", - ответили матросы. "Возьмите меня с собой", - сказал Hyp ад-Дин. И матросы ответили: "Приют, уют и простор тебе, о юноша, о красавец!" И тогда Hyp ад-Дин в тот же час и минуту поднялся, и пошел на рынок, и купил то, что ему было нужно из припасов, ковров и покрывал, и вернулся на корабль, а корабль был уже снаряжен к отплытию.

И когда Hyp ад-Дин взошел на корабль, корабль простоял с ним лишь недолго и в тот же час и минуту поплыл, и этот корабль плыл до тех пор, пока не достиг города Рушейда. И когда туда прибыли, Hyp ад-Дин увидел маленькую лодку, которая шла в Искандарию, и сел в нее, и, пересекши пролив, ехал до тех пор, пока не достиг моста, называемого мост Джами. И Hyp ад-Дин вышел из лодки и вошел через ворота, называемые ворота Лотоса, и Аллах оказал ему покровительство, и не увидел его никто из стоявших у ворот. И Hyp ад-Дин шел до тех пор, пока не вошел в город Искандарию..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала ночь, дополняющая до восьмисот семидесяти, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Hyp ад-Дин вошел в город Искандарию и увидел, что это город с крепкими стенами и прекрасными местами для прогулок. И он услаждает обитателей и внушает желание в нем поселиться, и ушло от него время зимы с ее холодом, и пришло время весны с ее розами; цветы в городе расцвели, деревья покрылись листьями, плоды в нем дозрели и каналы стали полноводны. И это город, прекрасно построенный и расположенный, и жители его - солдаты из лучших людей. Когда запираются его ворота, обитатели его -в безопасности, и о нем сказаны такие стихи:

 "Опиши Искандарию", - как-то друга я просил. 
 "Город светел", - он ответил 
 "Можно ль там подзаработать?" - дальше друга я спросил. 
 "Да, когда попутный ветер". 

И Hyp ад-Дин пошел по этому городу и шел до тех пор, пока не пришел на рынок столяров, а потом пошел на рынок менял, потом - на рынок торговцев сухими плодами, потом - на рынок фруктовщиков, потом - на рынок москательщиков, и он все дивился этому городу, ибо качества его соответствовали его имени.

И когда он шел по рынку москательщиков, вдруг один человек, старый годами, вышел из своей лавки и, пожелав Hyp ад-Дину мира, взял его за руку и пошел с ним в свое жилище. И Hyp ад-Дин увидал красивый переулок, подметенный и политый, и веял в нем ветер, и был приятен, и осеняли переулок листья деревьев. В этом переулке было три дома, и в начале его стоял дом, устои которого утвердились в воде, а стены возвысились до облаков небесных, и подмели двор перед этим домом, и полили его, и вдыхали запах цветов те, кто подходил к нему, и встречал их ветерок, точно из садов блаженства, и начало этого переулка было выметено и полито, а конец - выложен мрамором.

И старец вошел с Hyp ад-Дином в этот дом и предложил ему кое-чего съестного, и они стали есть, и когда Hyp ад-Дин покончил с едой, старец спросил его: "Когда ты прибыл из города Каира в этот город?" - "О батюшка, сегодня ночью", - ответил Hyp ад-Дин. "Как твое имя?" - спросил старец. И Hyp ад-Дин ответил: "Али-Hyp ад-Дин". И тогда старец воскликнул: "О дитя мое, о Hyp ад-Дин, если ты не послушаешь меня, я разведусь с женой! Пока ты будешь находиться в этом городе, не расставайся со мной, и я отведу тебе помещение, в котором ты будешь жить". - "О господин мой шейх, расскажи мне о себе как можно больше", - сказал Hyp ад-Дин. И старец молвил: "О дитя мое, знай, что я в каком-то году пришел в Каир с товарами, и продал их там, и купил других товаров. И мне понадобилась тысяча динаров, и их отвесил за меня твой отец Тадж ад-Дин, не зная меня, и он не написал о них свидетельства, и ждал этих денег, пока я не вернулся в этот город и не отослал их ему с одним из моих слуг, и с ними подарок. Я видел тебя, когда ты был маленький, и если захочет великий Аллах, я отчасти воздам тебе за то, что твой отец для меня сделал".

И когда Hyp ад-Дин услышал эти слова, он проявил радость, и улыбнулся и, вынув мешок, в котором была тысяча динаров, подал его старику, и сказал: "Возьми их к себе на храпение, пока я не куплю на них каких-нибудь товаров, чтобы торговать ими".

И потом Hyp ад-Дин провел в городе Искандарии несколько дней, и он каждый день гулял по какой-нибудь улице, ел, пил, наслаждался и веселился, пока не вышла сотня динаров, которую он имел при себе на расходы. И он пошел к старику москательщику, чтобы взять у него сколько-нибудь из тысячи динаров и истратить их, и не нашел его в лавке, и тогда он сел в лавке, ожидая, пока старик вернется. И он начал смотреть на купцов и поглядывал направо и налево.

И когда он так сидел, вдруг приехал на рынок персиянин, который сидел верхом на муле, а сзади него сидела девушка, похожая на чистое серебро, или на палтус в водоеме, или на газель в пустыне. Ее лицо смущало сияющее солнце, и глаза ее чаровали, а грудь походила на слоновую кость; у нее были жемчужные зубы, втянутый живот и йоги, как концы курдюка, и была она совершенна по красоте, прелести, тонкости стана и соразмерности, как сказал о ней кто-то:

 Как будто создана по твоему веленью, 
 По нормам красоты, стройна и белолица, 
 И роза щек ее алеет от смущенья, 
 И стан ее, как ветвь, что фруктами гордится. 
 И вся она - луна и воздух благовонный, 
 И стан ее как ветвь, и ей подобных нету. 
 Из ракушки она, рассвету отворенной, 
 И тело как луна - по красоте и свету. 

И персиянин сошел с мула и свел на землю девушку, а потом он кликнул посредника и, когда тот предстал перед ним, сказал ему: "Возьми эту девушку и покричи о ней на рынке". И посредник взял девушку и вывел ее на середину рынка. Он скрылся на некоторое время, и вернулся, неся скамеечку из черного дерева, украшенную белой слоновой костью, и поставил скамеечку на землю, и посадил на нее девушку, а потом он поднял покрывало с ее лица, и явилось из-под него лицо, подобное дейлемскому щиту или яркой звезде, и была эта девушка подобна луне, когда она становится полной в четырнадцатую ночь, и обладала пределом блестящей красоты, как сказал о ней поэт:

 Луна, по серости заспорив, кто красивей, 
 Поблекла и со зла распалась спозаранок. 
 А если этот стан сравнил бы кто-то с ивой, 
 То ива рядом с ним - как хворост из вязанок. 
 А как хороши слова поэта: - 
 Скажи, красавица под тканью золотой, 
 Что сделала ты с тем, кто верен был, как дервиш? 
 И блеск твоей фаты, и очи под фатой 
 Сияют так, что ночь от бегства не удержишь. 
 Когда мой глаз спешит украсть ее огня, 
 Сторожевые щек кидают блеск в меня. 

И посредник спросил купцов: "Сколько вы дадите за жемчужину водолаза и за газель, ускользнувшую от ловца?" И одни из купцов сказал: "Она моя за сто динаров!" А другой сказал: "За двести динаров". А третий сказал: "За триста динаров". И купцы до тех пор набавляли цену за эту девушку, пока не допели ее до девятисот и пятидесяти, и продажа задерживалась только из-за предложения и согласия..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот семьдесят первая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что купцы набавляли за девушку, пока ее цена не дошла до девятисот пятидесяти динаров. И тогда посредник подошел к персиянину, ее господину, и сказал ему: "Цена за твою невольницу дошла до девятисот пятидесяти динаров. Продашь ли ты ее, а мы получим для тебя деньги?" - "А девушка согласна на это? - спросил персиянин. - Мне хочется ее уважить, так как я заболел во время этого путешествия, и девушка прислуживала мне наилучшим образом. Я поклялся, что продам ее лишь тому, кому она захочет и пожелает, и оставлю ее продажу в ее руках. Спроси же ее, и если она скажет: "Согласна", - продай ее, кому она пожелает, и если скажет: "Нет", - не продавай.

И посредник подошел к девушке и сказал: "О владычица красавиц, знай, что твой господин оставил дело продажи в твоих руках, а цена за тебя дошла до девятисот пятидесяти динаров; позволишь ли ты мне тебя продать?" - "Покажи мне того, кто хочет меня купить, прежде чем заключать сделку", - сказала девушка посреднику. И тот подвел ее к одному из купцов, и был это старик, престарелый и дряхлый.

И девушка смотрела на него некоторое время, а потом обернулась к посреднику и сказала: "О посредник, что ты - бесноватый или твой разум поражен?" - "Почему, о владычица красавиц, ты говоришь мне такие слова?" - спросил посредник. И девушка воскликнула: "Разве дозволяет тебе Аллах продать меня этому дряхлому старику!"

И когда старшина купцов услышал от девушки эти слова, он разгневался великим гневом, больше которого нет, и сказал посреднику: "О сквернейший из посредников, ты привел к нам на рынок злосчастную невольницу, которая дерзит мне и высмеивает меня среди купцов!" И тогда посредник взял девушку, и ушел от него, и сказал девушке: "О госпожа, не будь невежливой: старше, которого ты высмеяла, - старшина рынка и надсмотрщик за ценами, и купцы советуются с ним". И девушка засмеялась и произнесла такие стихи:

 Сегодня властителю надо, - 
 Дабы злодеянье пресечь, 
 Правителя града - повесить, 
 Блюстителя нравов - посечь. 

И потом девушка сказала посреднику: "Клянусь Аллахом, я не буду продана этому старику, продавай меня другому! Может быть, ему сделается передо мной стыдно, и он продаст меня еще кому-нибудь, и я стану работницей, а мне не подобает мучить себя работой, раз я узнала, что решать с моей продажей предоставлено мне". И посредник ответил ей: "Слушаю и повинуюсь!" И он пошел с нею к одному человеку из больших купцов и, дойдя до этого человека, сказал ей: "О госпожа, продать мне тебя этому моему господину, Шериф ад-Дину, за девятьсот пятьдесят динаров?"

И девушка посмотрела на него, и увидела, что это старик, но борода у него крашеная, и сказала посреднику: "Бесноватый ты, что ли, или твой разум поврежден, что ты продаешь меня этому умирающему старику? Что я - очесок пакли или обрывок лохмотьев, что ты водишь меня от одного старика к другому, и оба они подобны стене, грозящей свалиться, или ифриту, сраженному падающей звездой. Что касается первого, то истина говорит словами того:

 Хотел ее поцеловать. Она 
 Сказала: "Нет! И я не виновата, 
 Что мне твоя противна седина, 
 Боюсь, что на уста налипнет вата".

А что до другого, то он человек порочный и сомнительный и чернит лик седины. Покрасив седину, он совершил сквернейшее преступление, и к нему как нельзя лучше подходят такие стихи:

 Говорит она: "Покрасил седину ты в черный цвет!" 
 Отвечаю: "Чтобы спрятать от тебя ее, мой свет!" 
 Но она расхохоталась и сказала: "Это странно, 
 Всюду ложь, и даже кудри не без тайного обмана". 

И когда старик, выкрасивший себе бороду, услышал от девушки такие слова, он разгневался великим гневом, больше которого нет, и сказал посреднику: "О сквернейший из посредников, ты привел сегодня к нам на рынок глупую невольницу, которая объявляет дураками всех, кто есть на рынке, одного за другим, осмеивает их стихами и пустыми словами!" И потом этот купец вышел из своей лавки и ударил посредника по лицу. И посредник взял девушку и пошел с нею обратно, рассерженный, и воскликнул: "Клянусь Аллахом, я в жизни не видел невольницы более бесстыдной, чем ты! Ты сегодня обрезала мой достаток и свой достаток, и возненавидели меня из-за тебя все купцы!"

И их увидел на дороге один купец и прибавил за девушку десять динаров (а звали этого купца Шихаб ад-Дин), и посредник попросил у девушки разрешения продать ее, и она сказала: "Покажи мне его, я на него посмотрю и спрошу его про одну вещь.

Если эта вещь есть у него в доме, - я продамся ему, а если нет, то - нет". И посредник оставил ее и, подойдя к купцу, сказал ему: "О господин мой Шихаб ад-Дин, знай, что эта невольница сказала мне, что она тебя спросит об одной вещи, и если эта вещь у тебя есть, девушка будет тебе продана. Ты слышал, что она говорила купцам, твоим товарищам..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот семьдесят вторая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что посредник сказал купцу: "Ты слышал, что говорила эта девушка твоим товарищам-купцам. Клянусь Аллахом, я боюсь, что, когда я приведу ее к тебе, она сделает с тобою то же, что она сделала с твоими соседями, и я буду перед тобой опозорен. Если ты мне позволишь подвести к тебе девушку, я ее к тебе подведу". - "Подведи ее ко мне", - сказал купец. И посредник ответил: "Слушаю и повинуюсь!" - и пошел, и подвел девушку к купцу. И девушка взглянула на него и сказала: "О господин мой Шихаб ад-Дин, есть у тебя в доме подушки, набитые кусочками беличьего меха?" - "Да, о владычица красавиц, у меня в доме десять подушек, набитых кусочками беличьего меха, - ответил купец. - Заклинаю тебя Аллахом, что ты будешь делать с этими подушками?" - "Я подожду, пока ты заснешь, и положу их тебе на рот и на нос, чтобы ты умер", - ответила девушка.

А потом она обернулась к посреднику и сказала ему: "О гнуснейший из посредников, похоже, что ты бесноватый! Ты только что предлагал меня двум старикам, у каждого из которых по два порока, а после этого предлагаешь меня моему господину Шихаб ад-Дину, у которого три порока: во-первых, он малорослый, во-вторых, у него большой нос, а в-третьих, у него длинная борода. И кто-то из поэтов сказал о нем:

 Мы не видели такого и не слышали такого, 
 Среди всех творений божьих мы с подобным не встречались, 
 У творения такого нос размера нелюдского - 
 В пядь длиною, а творенье ну не более, чем палец". 

И когда купец Шихаб ад-Дин услышал от девушки такие речи, он вышел из своей лавки и, схватив посредника за ворот, воскликнул: "О злосчастнейший из посредников, как это ты приводишь к нам невольницу, которая нас поносит и высмеивает, одного за другим, стихами и вздорными речами!" И посредник взял девушку и ушел от купца, говоря: "Клянусь Аллахом, я всю жизнь занимаюсь этим ремеслом, но не видел невольницы, менее вежливой, чем ты, и звезды, для меня несчастнее, чем твоя звезда. Ты прервала мой надел на сегодняшний день, и я ничего не нажил через тебя, кроме ударов по затылку и хватанья за ворот!"

И потом посредник опять остановился с девушкой около одного купца, обладателя рабов и невольников, и спросил: "Продавать ли тебя этому купцу, Сиди-Ала ад-Дину?" И девушка посмотрела на него и увидела, что он горбатый. "Это горбун! - сказала она. - И поэт сказал о нем:

 У него загривок длинный, добродетель коротка, 
 На шайтана он похож, пораженного кометой, 
 Словно, от одной из звезд получивши тумака, 
 В плечи голова ушла, головы не видно этой".

И тут посредник поспешил к девушке, и взял ее, и подвел к другому купцу, и спросил: "Продать ли тебя этому?" И девушка посмотрела на купца и увидела, что у "него гноятся глаза, и воскликнула: "Он с гнойливыми глазами! Как ты продаешь меня ему, когда сказал кто-то из поэтов:

 Он трахомный! Красны веки, 
 Руки слабы и костисты. 
 Поглядите, человеки, 
 Как глаза его нечисты!" 

И тогда посредник взял девушку, и подошел с ней к другому купцу, и спросил ее: "Продать ли тебя этому?" И девушка посмотрела на него и увидела, что у него большая борода. "Горе тебе! - сказала она посреднику. - Этот человек - баран, но хвост вырос у него на горле! Как же ты продаешь меня ему, о злосчастнейший из посредников! Разве ты не слышал, что все длиннобородые малоумны, и насколько длинна борода, настолько недостает ума. Это дело известное среди разумных, как сказал один из поэтов:

 Оттого длиннобородым 
 Он явился пред народом, 
 Чтобы скрыть короткий разум, 
 Что короче с каждым годом".

И тогда посредник взял девушку и пошел обратно, и она спросила его: "Куда ты со мной направляешься?" - "К твоему господину - персиянину, - ответил посредник. - Достаточно с нас того, что с нами сегодня из-за тебя случилось. Ты была причиной отсутствия дохода для меня и для него своей невоспитанностью".

И невольница посмотрела на рынок и взглянула направо, налево, и назад, и вперед, и ее взгляд, по предопределенному велению, упал на Hyp ад-Дина Али каирского. И увидела она, что это красивый юноша с чистыми щеками и стройным станом, сын четырнадцати лет, редкостно красивый, прекрасный, изящный и изнеженный, подобный луне, когда она становится полной в ночь четырнадцатую, - с блестящим лбом, румяными щеками, шеей, точно мрамор, и зубами, как жемчуга, а слюна его была слаще сахара, как сказал о нем кто-то:

 С его красотой состязаться 
 Явились газели и луны, 
 Но я говорю: не годятся 
 На это газели и луны.

А как хороши слова кого-то из поэтов:

 В оттенках глаз и лба так все различено, 
 Как тьма и свет, и нет здесь места равнодушью. 
 А гляньте - на щеке родимое пятно, 
 Как точечка оно, поставленная тушью.

И когда девушка посмотрела на Hyp ад-Дина, будто кто-то лишил ее разума, и любовь к юноше поразила ее сердце..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот семьдесят третья ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда девушка увидела Али Hyp ад-Дина, любовь к нему привязалась к ее сердцу. И она обернулась к посреднику и спросила его: "Разве этот юноша-купец, что сидит среди купцов и одет в фарджию из полосатого сукна, не прибавил к цене за меня ничего?" И посредник ответил: "О владычица красавиц, этот юноша - чужеземец, каирец. Его отец - один из больших каирских купцов, и у него преимущество перед всеми тамошними купцами и вельможами, а юноша находится в нашем городе малый срок, и он живет у одного из друзей своего отца. Он не говорил насчет тебя ни о прибавке, ни об убавке".

И когда невольница услышала слова посредника, она сняла со своего пальца дорогой перстень с яхонтом и сказала посреднику: "Подведи меня к этому прекрасному юноше - если он меня купит, этот перстень будет тебе за твое утомление в сегодняшний день". И посредник обрадовался и пошел с него к Hyp ад-Дину, и когда невольница оказалась подле юноши, она всмотрелась в него и увидела, что он подобен полной луне, так как он был изящен в красоте, строен станом и соразмерен.

И девушка посмотрела на Hyp ад-Дина и сказала ему: "О господин мой, заклинаю тебя Аллахом, разве я не красива?" И Hyp ад-Дин ответил: "О владычица красавиц, а разве есть в дольнем мире кто-нибудь лучше тебя?" - "Почему же ты видел, что все купцы набавляют за меня цену, а сам молчал и ничего не сказал и не прибавил за меня ни одного динара, как будто я тебе не понравилась, о господин?" - сказала девушка. И Hyp ад-Дин молвил: "О госпожа, если бы я был в моем городе, я бы купил тебя за все деньги, которыми владеют мои руки". - "О господин, - сказала девушка, - я не говорила тебе: "Купи меня против твоего желания". Но если бы ты прибавил за меня что-нибудь, ты бы залечил мое сердце, даже если бы и не купил меня, потому что купцы бы сказали: "Не будь эта девушка красивой, этот каирский купец не прибавил бы за нее, так как жители Каира сведущи в невольницах".

И Hyp ад-Дину стало стыдно из-за слов, которые сказала девушка, и его лицо покраснело. "До чего дошла цена за эту девушку?" - спросил он посредника. И тот ответил: "Цена за нее дошла до девятисот пятидесяти динаров, кроме платы за посредничество, а что касается доли султана, то она с продающего". - "Пусть невольница будет моя за цену в тысячу динаров, вместе с платой за посредничество", - сказал посреднику Hyp ад-Дин. И девушка поспешно отошла от посредника и сказала: "Я продала себя этому красивому юноше за тысячу динаров!" И Hyp ад-Дин промолчал, и кто-то сказал: "Мы ему ее продали". И другой сказал: "Он достоин!" И кто-то воскликнул: "Проклятый! Сын проклятого тот, кто набавляет цену и не покупает!" А еще один сказал: "Клянусь Аллахом, они подходят друг другу!"

И не успел Hyp ад-Дин опомниться, как посредник привел судей и свидетелей и написали на бумажке условие о купле и продаже, и посредник подал его Hyp ад-Дину и сказал: "Получай свою невольницу! Да сделает ее Аллах для тебя благословенной! Она подходит только для тебя, а ты подходишь только для нее". И посредник произнес такие стихи:

 К нему примчалось счастье, 
 Влача полы одежд. 
 Лишь он один достоин 
 Удачи и надежд. 

И Hyp ад-Дину стало стыдно перед купцами, и он в тот же час и минуту поднялся и отвесил тысячу динаров, которую он положил на хранение у москательщика, друга его отца, а потом он взял невольницу и привел ее в дом, куда поселил его старик москательщик. И когда девушка вошла в дом, она увидела там дырявый ковер и старый кожаный коврик и воскликнула: "О господин мой, разве я не имею у тебя сана и не заслуживаю, чтобы ты привел меня в свой главный дом, где стоят твои вещи? Почему ты не отвел меня к твоему отцу?" - "Клянусь Аллахом, о владычица красавиц, - ответил Hyp ад-Дин, - это мой дом, в котором я живу, но он принадлежит старику москательщику, из жителей этого города, и москательщик освободил его для меня и поселил меня в нем. Я же сказал тебе, что я чужеземец и что я из сыновей города Каира". - "О господии мой, - отвечала невольница, - самого маленького дома будет достаточно до тех пор, пока ты не вернешься в свой город. Но заклинаю тебя Аллахом, о господин мой, поднимись и принеси нам немного жареного мяса, вина и плодов, сухих и свежих". - "Клянусь Аллахом, о владычица красавиц, - ответил Hyp ад-Дии, - у меня не было других денег, кроме той тысячи динаров, которую я отвесил в уплату за тебя, и я не владею ничем, кроме этих динаров. Было у меня еще несколько дирхемов, но я истратил их вчера". - "Нет ли у тебя в этом городе друга, у которого ты бы занял пятьдесят дирхемов? Принеси их мне, а я тебе скажу, что с ними делать", - молвила девушка. "Нет у меня друга, кроме москательщика", - ответил Нур-ад-Дин.

И затем он тотчас же пошел, и отправился к москательщику, и сказал ему: "Мир с тобою, о дядюшка!" И москательщик ответил на его приветствие и спросил: "О дитя мое, что ты сегодня купил на твою тысячу динаров?" - "Я купил на нее невольницу", - ответил Hyp ад-Дин. "О дитя мое, - воскликнул москательщик, - разве ты бесноватый, что покупаешь одну невольницу за тысячу динаров? О, если бы мне знать, какой породы эта невольница!" - "О дядюшка, это невольница из дочерей франков", - ответил Hyp ад-Дин..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот семьдесят четвертая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Hyp ад-Дин сказал старику москательщику: "Это невольница из дочерей франков". И старец молвил: "Знай, о дитя мое, что лучшей из дочерей франков цена у нас, в нашем городе, сто динаров. Но клянусь Аллахом, о дитя мое, над тобой устроили хитрость с этой невольницей. Если ты ее полюбил, проспи подле нее сегодняшнюю ночь и удовлетвори с него свое желание, а утром отведи ее на рынок и продай, хотя бы тебе пришлось потерять на этом двести динаров. Считай, что ты потерпел кораблекрушение в море или что на тебя напали воры в дороге". - "Твои слова правильны, - ответил Hyp ад-Дин. - Но ты знаешь, о дядюшка, что со мной ничего не было, кроме тысячи динаров, на которые я купил эту невольницу, и у меня ничего не осталось на расходы, ни одного дирхема. Я хочу от тебя милости и благодеяния, - одолжи мне пятьдесят дирхемов. Я буду расходовать их до завтра, а завтра я продам невольницу и верну их тебе из платы за нее". - "Я дам их тебе, о дитя мое, с любовью!" - ответил старик.

И потом он отвесил Hyp ад-Дину пятьдесят дирхемов и сказал: "О дитя мое, ты юноша, молодой годами, а эта невольница - красивая, и, может быть, твое сердце привязалось к ней и тебе нелегко ее продать. У тебя ничего нет на расходы, и эти пятьдесят дирхемов кончатся, и ты придешь ко мне, и я дам тебе взаймы в первый раз, и во второй раз, и в третий раз, до десяти раз, а если ты придешь ко мне после этого, я не отвечу тебе на законное приветствие, и пропадет наша дружба с твоим отцом". И затем старик дал ему пятьдесят дирхемов, и Hyp ад-Дин взял их и принес невольнице, и та сказала: "О господин мой, пойди сейчас же на рынок и принеси нам на двадцать дирхемов цветного шелку пяти цветов, и на остальные тридцать дирхемов принеси нам мяса, плодов, вина и цветов".

И Hyp ад-Дин отправился на рынок, и купил все, что потребовала невольница, и принес это к ней, и девушка в тот же час и минуту поднялась, и, засучив рукава, состряпала кушанье, и приготовила его самым лучшим образом, а потом она подала кушанье Hyp ад-Дину, и он стал есть, и она ела с ним, пока оба не насытились. Потом она подала вино и начала пить с ним, и она до тех пор поила и развлекала Hyp ад-Дина, пока тот не опьянел и не заснул. И тогда девушка в тот ж час и минуту поднялась и, вынув из своего узла мешок из таифской кожи, развязала его, и вынула из него два гвоздя, и потом она села, и принялась за работу, и работала, пока не кончила, и шелк превратился в красивый зуннар. И девушка завернула зуннар в тряпицу, сначала почистив его и придав ему блеск, и положила его под подушку.

А потом она поднялась, оголилась и легла рядом с Hyp ад-Дином. Она начала его растирать, и он пробудился от сна и увидел подле себя девушку, подобную чистому серебру, мягче шелка и свежее курдюка. Она была заметнее, чем знамя, и лучше красных верблюдов - в пять пядей ростом, с высокой грудью, бровями, точно луки для стрел, и глазами, как глаза газелей. Щеки ее были точно анемоны, живот у нее был втянутый и со складками, пупок ее вмещал унцию орехового масла, и бедра походили на подушки, набитые перьями страусов, а между ними была вещь, которую бессилен описать язык, и при упоминании ее изливаются слезы.

И Hyp ад-Дин в тот же час и минуту повернулся к девушке, и прижал ее к своей груди, и стал сосать ее верхнюю губу, пососав сначала нижнюю, а затем он метнул язык между ее губ, и поднялся к ней, и нашел он, что эта девушка - жемчужина несверленая и верблюдица, другим не объезженная. И он уничтожил ее девственность и достиг единения с нею, и завязалась меж ними любовь неразрывная и бесконечная. И осыпал он щеки ее поцелуями, точно камешками, что падают в воду, и пронзал ее, словно разя копьем при набеге врассыпную, ибо Hyp ад-Дин любил обнимать черноглазых, сосать уста, распускать волосы, сжимать в объятиях стан, кусать щеки и ложиться на грудь, с движениями каирскими, заигрываниями йеменскими, вскрикиваниями абиссинскими, истомой индийской и похотью нубийской, жалобами деревенскими, стонами дамиеттскими, жаром сандийским и томностью александрийской. А девушка соединяла в себе все эти качества вместе с избыточной красотой и изнеженностью.

И Hyp ад-Дин с девушкой провели ночь до утра в наслаждении и радости..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот семьдесят пятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Hyp ад-Дин с девушкой провели ночь до утра в наслаждении и радости, одетые в одежды объятий с крепкими застежками, в безопасности от бедствий ночи и дня, и спали они в наилучшем состоянии, не боясь при сближении долгих толков и разговоров.

А когда наступило утро, и засияло светом, и заблистало, Hyp ад-Дин пробудился от сна и увидел, что девушка уже принесла воду. И они с девушкой умылись, и Hyp ад-Дин совершил надлежащие молитвы своему господу, а затем девушка принесла ему то, что было под рукой из съестного и напитков, и Hyp ад-Дин поел и попил. А после этого невольница сунула руку под подушку и вытащила зуннар, который она сделала ночью, и подала его Hyp ад-Дину, и сказала: "О господин, возьми этот зуннар". - "Откуда этот зуннар?" - спросил Hyp ад-Дин. И девушка сказала: "О господин, это тот шелк, который ты купил вчера за двадцать дирхемов. Поднимайся, иди на рынок персиян и отдай его посреднику, чтоб он покричал о нем, и не продавай его меньше, чем за двадцать динаров чистыми деньгами на руки".- "О владычица красавиц, - сказал Hyp ад-Дин, - разве вещь в двадцать дирхемов, которая продается за двадцать динаров, делают в одну ночь?" - "О господин, - ответила девушка, - ты не знаешь цены этого зуннара. Но пойди на рынок и отдай его посреднику, и когда посредник покричит о нем, его цена станет тебе ясной".

И тогда Hyp ад-Дин взял у невольницы зуннар и пошел с ним на рынок персиян. Он отдал зуннар посреднику и велел ему кричать о нем, а сам присел на скамью перед одной из лавок, и посредник скрылся на некоторое время, а потом пришел к нему и сказал: "О господин, вставай, получи цену твоего зуннара. Она достигла двадцати динаров чистыми деньгами на руки". И Hyp ад-Дин, услышав слова посредника, до крайности удивился, и затрясся от восторга, и поднялся, чтобы получить свои двадцать динаров, а сам и верил и не верил. Получив их, он тотчас же пошел и купил на все деньги разноцветного шелку, чтобы невольница сделала из него всего зуннары.

И затем он вернулся домой, и отдал девушке шелк, и сказал ей: "Сделай из него всего зуннары и научи меня также, чтобы я работал вместе с тобой. Я никогда в жизни не видел ни одного ремесла лучше и больше по заработку, чем это ремесло. Клянусь Аллахом, оно лучше торговли в тысячу раз!" И девушка засмеялась его словам и сказала: "О господин мой Hyp ад-Дни, пойди к твоему приятелю москательщику и займи у него тридцать дирхемов, а завтра отдай их из платы за зуннар вместе с пятьюдесятью дирхемами, которые ты занял у него раньше".

И Hyp ад-Дин поднялся, и пришел к своему приятелю москательщику, и сказал ему: "О дядюшка, одолжи мне тридцать дирхемов, а завтра, если захочет Аллах, я принесу тебе все восемьдесят дирхемов разом". И старик москательщик отвесил ему тридцать дирхемов, и Hyp ад-Дин взял их, и пошел на рынок, и купил на них мяса, хлеба, сухих и свежих плодов и цветов, как сделал накануне, и принес все это девушке; а имя ее было Мариам-кушачница. И он взял мясо, а она в тот же час и минуту поднялась, и приготовила роскошное кушанье, и поставила его перед своим господином Hyp ад-Дином, и потом она приготовила скатерть с вином и начала пить вместе с юношей. И она стала наливать и поить его, и Hyp ад-Дин наливал и поил ее. И когда вино заиграло в их уме, девушке понравилась прекрасная тонкость Hyp ад-Дина и нежность его свойств, и она произнесла такие стихи:

 Дыханья сладкий мускус испив из круглой чаши, 
 Влюбленная, красавцу я задаю вопрос: 
 "Не ваши ли ланиты - напиток сой сладчайший?" 
 "Вино, - он отвечает, - не делают из роз". 

И девушка беседовала с Нуp ад-Дином, и он беседовал с нею, и Мариам подавала ему кубок и чашу и требовала, чтобы он ей налил и напоил ее тем, от чего приятно дыханье, а когда он касался ее рукой, она не давалась из кокетства. И опьянение увеличило ее красоту и прелесть, и Hyp ад-Дин произнес такие стихи:

 Влюбленная в напиток, приказывает другу 
 Красавица средь пира, где тамадою он: 
 "Коль чашу не наполнишь и не пошлешь по кругу, 
 Тебя покину ночью!" - и друг ее смущен. 

И они продолжали пить, пока Hyp ад-Дина не одолело опьянение и он не заснул, и тогда Мариам в тот же час и минуту поднялась и начала работать над зуннаром, следуя своему обычаю, а окончив, она почистила зуннар и завернула его в бумагу и, сняв с себя одежду, проспала подле Hyp ад-Дина до утра..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот семьдесят шестая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Мариам-кушачница, окончив делать зуннар, почистила его и завернула в бумагу и, сняв с себя одежду, проспала подле Hyp ад-Дина до утра, и было между ними из близости то, что было. А потом Hyp ад-Дин поднялся и исполнил свои дела, и Мариам подала ему зуннар и сказала: "Снеси его на рынок и продай за двадцать динаров, как ты продал такой же вчера". И Hyp ад-Дин взял зуннар, и отнес его на рынок, и продал за двадцать динаров, а потом он пошел к москательщику и отдал ему восемьдесят дирхемов, и поблагодарил его за милость, и пожелал ему блага. "О дитя мое, продал ты невольницу?" - спросил москательщик. И Hyp ад-Дин воскликнул: "Ты призываешь на меня зло! Как могу я продать дух из моего тела?"

И он рассказал ему всю историю, с начала до конца, и сообщил ему обо всем, что с ним случилось, и старик москательщик обрадовался сильной радостью, больше которой нет, и воскликнул: "Клянусь Аллахом, о дитя мое, ты меня обрадовал, и если захочет Аллах, тебе всегда будет благо! Я хотел бы для тебя блага из любви к твоему отцу, и чтобы наша дружба с ним сохранилась!" И затем Hyp ад-Дин расстался со старым москательщиком, и в тот же час и минуту пошел на рынок и, купив, как обычно, мясо, плоды - и все необходимое, принес это девушке.

И Hyp ад-Дин с девушкой ели, пили, играли, веселились, и дружили, и развлекались за трапезой целый год. И каждую ночь девушка делала зуннар, а утром Hyp ад-Дин продавал его за двадцать динаров и расходовал часть их на то, что ему было нужно, а остальное отдавал девушке, и та прятала деньги у себя до времени нужды.

А через год девушка сказала: "О господин мой Hyp ад-Дин, когда ты завтра продашь зуннар, возьми мне на часть денег цветного шелку шести цветов; мне пришло на ум сделать тебе платок, который ты положишь себе на плечо. Не радовались еще такому платку ни сыновья купцов, ни сыновья царей". И тогда Hyp ад-Дин пошел на рынок, и продал зуннар, и купил цветного шелку, как говорила ему невольница, и принес его ей, и Мариам-кушачница сидела и работала, вышивая платок, целую неделю (а каждую ночь, окончив зуннар, она работала немного над платком), и наконец окончила его. И она подала платок Hyp ад-Дину, и тот положил его на плечо и стал ходить по рынку, и купцы, люди и вельможи города останавливались возле него рядами и смотрели на его красоту и на этот платок, так хорошо сделанный.

И случилось, что Hyp ад-Дин спал в одну ночь из ночей, и пробудился от сна, и увидел, что его невольница плачет сильным плачем и произносит такие стихи:

 И вот с любимым настает разлука! 
 О, горе мне! Пришел прощальный час! 
 Терзает жалость, как стрела из лука! 
 Уходят ночи, тешившие нас! 
 Завистники небось глядели зорче, 
 Чем мы с тобой, - и страшен черный глаз. 
 Не убежать от зависти и порчи, 
 И злоречивцы разлучают нас.

И Hyp ад-Дин спросил ее: "О госпожа моя Мариам, что это ты плачешь?" И девушка сказала: "Я плачу от страданий разлуки - мое сердце почуяло ее". - "О владычица красавиц, а кто разлучит нас, когда я теперь тебе милей всех людей и сильнее всех в тебя влюблен?" - спросил Hyp ад-Дин. И девушка ответила: "У меня любви во много раз больше, чем у тебя, но доверие к судьбе ввергает людей в печаль".

"О господин мой Hyp ад-Дин, - сказала она потом, - если ты желаешь, чтобы не было разлуки, остерегайся человека из франков, кривого на правый глаз и хромого на левую ногу (это старик с пепельным лицом и густой бородой). Он-то и будет причиной нашей разлуки. Я видела, что он пришел в наш город, и думаю, он явился, только ища меня". - "О владычица красавиц, - сказал Hyp ад-Дин, - если мой взгляд упадет на него, я его убью и изувечу!" И Мариам воскликнула: "О господин мой, не убивай его, не говори с ним, не продавай ему и не покупай у него. Не вступай с ним в сделку, не сиди с ним, не ходи с ним, не беседуй с ним и не давай ему никогда ответа на привет. Молю Аллаха, чтобы он избавил нас от его зла и коварства!"

И когда наступило утро, Нур ад-Дин взял зуннар и пошел с ним на рынок. Он присел на скамью перед одной; из лавок и начал разговаривать с сыновьями купцов, и взяла его сонная дремота, и он заснул на скамье перед лавкой. И когда он спал, вдруг прошел по рынку в это самое время тот франк, и с ним еще семь франков, и увидел Hyp ад-Дина, который спал на скамье перед лавкой, закутав лицо платком и держа его конец в руке. И франк сел подле Hуp ад-Дина и, взяв конец платка, стал его вертеть в руке, и вертел его некоторое время. И Hyp ад-Дин почувствовал это, и пробудился от сна, и увидел, что тот самый франк, которого описала ему девушка, сидит подле него. И Hyp ад-Дин закричал на франка громким криком, который испугал его, и франк спросил: "Почему ты на нас кричишь? Разве мы у тебя что-нибудь взяли?" - "Клянусь Аллахом, о проклятый, - ответил Hyp ад-Дин, - если бы ты у меня что-нибудь взял, я бы, наверное, отвел тебя к вали!" И тогда франк сказал ему: "О мусульманин, заклинаю тебя твоей верой и тем, что ты исповедуешь, расскажи мне, откуда у тебя этот платок". - "Это работа моей матушки", - ответил Hyp ад-Дин..." И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот семьдесят седьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда франк спросил Hyp ад-Дина о том, кто сделал платок, Hyp ад-Дин ответил: "Этот платок - работа моей матушки, она сделала его для меня своей рукой". - "Продашь ли ты мне его и возьмешь ли от меня его цену?" - спросил франк. И Hyp ад-Дин воскликнул: "Клянусь Аллахом, о проклятый, я не продам его ни тебе, ни кому-нибудь другому! Моя мать сделала его только на мое имя и не станет делать другого". - "Продай его мне, и я дам тебе его цену сейчас же - пятьсот динаров, и пусть та, кто его сделала, сделает тебе другой, еще лучше этого", - сказал франк. "Я никогда не продам его, потому что ему нет подобного в этом городе", - ответил Hyp ад-Дин, а франк молвил: "О господин мой, а ты не продашь его за шестьсот динаров чистым золотом?" И он до тех пор прибавлял сотню за сотней, пока не довел цену до девятисот динаров, но Hyp ад-Дин сказал ему: "Аллах поможет мне и без продажи платка! Я никогда не продам его ни за две тысячи динаров, ни за больше!"

И франк продолжал соблазнять Hyp ад-Дина деньгами за платок, пока не довел его цену до тысячи динаров, и тогда некоторые из присутствующих купцов сказали ему: "Мы продали тебе этот платок, давай за него деньги!" И Hyp ад-Дин воскликнул: "Я не продам его, клянусь Аллахом!" И один из купцов сказал: "Знай, о дитя мое, что красная цена этому платку, даже если найдется на него охотник, сто динаров, а этот франк дал за него тысячу динаров сразу, так что твоя прибыль - девятьсот динаров. Какой же ты хочешь прибыли больше, чем эта? Мое мнение, что тебе следует продать платок и взять тысячу динаров. Скажи той, кто тебе его сделала, чтобы сделала тебе другой или еще лучше, а сам наживи тысячу динаров с этого проклятого франка, врага веры". И Hyp ад-Дину стало стыдно купцов, и он продал франку платок за тысячу динаров, и франк тут же отдал ему деньги. И Hyp ад-Дин хотел уйти, чтобы пойти к своей невольнице Мариам и обрадовать ее вестью о том, какое было у него дело с франком, но франк сказал: "О купцы, задержите Hyp ад-Дина, - вы с ним мои гости сегодня вечером. У меня есть бочонок румынского вина, из выдержанных вин, и жирный барашек, и плоды, свежие и сухие, и цветы, и вы возвеселите нас в сегодняшний вечер. Пусть же ни одни из вас не остается сзади". - "О Сиди-Нур ад-Дин, - сказали купцы, - мы желаем, чтобы ты был с нами в вечер, подобный сегодняшнему, и мы могли бы с тобой побеседовать. Окажи милость и благодеяние и побудь с нами; мы с тобой - гости этого франка, так как он человек благородный".

И потом они стали заклинать Hyp ад-Дина разводом, и силой не дали ему уйти домой, и в тот же час и минуту поднялись, и заперли свои лавки, и, взяв Hyp ад-Дина, пошли с франком, и пришли в надушенную просторную комнату с двумя портиками. И франк посадил их в ней, и положил перед ними скатерть, диковинно сработанную и дивно сделанную, на которой было изображение сокрушающего и сокрушенного, любящего и любимого, спрашивающего и спрошенного, и затем поставил на эту скатерть дорогие сосуды из фарфора и хрусталя, и все они были наполнены прекрасными плодами, сухими и свежими, и цветами. А потом франк подал купцам бочонок, полный выдержанного румийского вина, и приказал зарезать жирного барашка, и, разведя огонь, начал жарить мясо и кормить купцов и поить их вином, и он подмигивал им, чтобы они приставали к Hyp ад-Дину с питьем. И купцы до тех пор поили Hyp ад-Дина, пока тот не опьянел и не исчез из мира.

И когда франк увидел, что Hyp ад-Дин погружен в опьянение, он сказал: "Ты возвеселил нас, о Сиди-Нур ад-Дин, в сегодняшний вечер - простор тебе и еще раз простор!" И франк принялся развлекать Hyp ад-Дина словами, и затем приблизился к нему, и сел с ним рядом, и некоторое время украдкой смотрел на него, разговаривая, а потом он спросил: "О Сиди-Нур ад-Дин, не продашь ли ты мне твою невольницу? Год назад ты купил ее в присутствии этих купцов за тысячу динаров, а я теперь дам тебе в уплату за нее пять тысяч динаров, больше на четыре тысячи". И Hyp ад-Дни отказался, а франк продолжал его угощать и поить и соблазнял его деньгами, пока не довел цены за девушку до десяти тысяч динаров, и Hyp ад-Дин в своем опьянении сказал перед купцами: "Я продал ее тебе, давай десять тысяч динаров!" И франк сильно обрадовался этим словам и призвал купцов в свидетели.

И они провели за едой, питьем и весельем всю ночь до утра, а затем франк крикнул своим слугам: "Принесите деньги!" И ему принесли деньги, и он отсчитал Hyp ад-Дину десять тысяч динаров наличными и сказал ему: "О Сиди-Нур ад-Дин, получи деньги в уплату за твою невольницу, которую ты продал мне вчера вечером в присутствии этих купцов мусульман". - "О проклятый, - воскликнул Hyp ад-Дин, - я ничего тебе не продавал, и ты лжешь на меня, и у меня нет невольниц!" И франк сказал: "Ты продал мне твою невольницу, и эти купцы свидетельствуют о продаже".

И все купцы тогда сказали: "Да, Hyp ад-Дин, ты продал ему свою невольницу перед нами, и мы свидетельствуем, что ты ее продал за десять тысяч динаров. Поднимайся, получи деньги и отдай ему твою невольницу. Аллах даст тебе взамен лучшую. Разве не приятно тебе, Hyp ад-Дин, что ты купил невольницу за тысячу динаров, и вот уже полтора года наслаждаешься ее красотой и прелестью и всякий день и ночь услаждаешь себя беседой с нею и ее близостью, и после этого ты нажил на этой девушке девять тысяч динаров сверх ее первоначальной цены? А она ведь каждый день делала тебе зуннар, который ты продавал за двадцать динаров. И после всего этого ты отрицаешь продажу и считаешь прибыль малой. Какая прибыль больше этой прибыли и какая нажива больше этой наживы? А если ты любишь девушку, то ведь ты насытился ею за этот срок. Получи же деньги и купи другую невольницу, лучше ее, или мы женим тебя на одной из наших девушек за приданое меньше половины этих денег, и девушка будет красивей ее, и остальные деньги окажутся у тебя в руках капиталом". И купцы до тех пор говорили с Hyp ад-Дином, уговаривая и обнимая его, пока он не взял эти десять тысяч динаров в уплату за невольницу. И тогда франк в тот же час и минуту привел судей и свидетелей, и они написали ему свидетельство о покупке у Hyp ад-Дина девушки, которую зовут Мариам-кушачница.

Вот что было с Нур ад-Дином. Что же касается Мариам-кушачницы, то она просидела, ожидая своего господина, весь день до заката и от заката до полуночи, но ее господин к ней не вернулся, и она опечалилась и стала горько плакать. И старик москательщик услышал, что она плачет, и послал к ней свою жену, и та вошла к ней, и увидела ее плачущей, и спросила: "О госпожа, почему ты плачешь?" И девушка ответила: "О матушка, я сижу и жду прихода моего господина, Hyp ад-Дина, а он до сих пор не пришел, и я боюсь, что кто-нибудь сделал с ним из-за меня хитрость, чтобы он продал меня, и он поддался ей, и продал меня..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот семьдесят восьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Мариам-кушачница сказала жене москательщика: "Боюсь, что кто-нибудь сделал с моим господином из-за меня хитрость, чтобы он продал меня, и он поддался ей, и продал меня". И жена москательщика сказала:

"О госпожа моя Мариам, если бы твоему господину дали за тебя всю эту комнату, полную золота, он бы тебя не продал! Я ведь знаю его любовь к тебе. Но, может быть, о госпожа моя Мариам, пришли люди из города Каира от его родителей, и он устроил им пир в том помещении, где они стоят, и постыдился привести их в эту комнату, так как она не вместит их, или потому, что их степень мала для того, чтобы приводить их в дом. Или же он захотел скрыть от них тебя и остался у них на ночь до утра, а завтра, если захочет великий Аллах, он придет к тебе в благополучии. Не обременяй же свою душу ни заботой, ни горем, о госпожа. Вот в чем причина его отсутствия сегодня ночью. Я останусь у тебя на сегодняшнюю ночь и буду тебя развлекать, пока не придет к тебе твой господин".

И жена москательщика забавляла и развлекала Мариам разговором, пока не прошла вся ночь, а когда наступило утро, Мариам увидела, что ее господин Hyp ад-Дин входит с переулка, и тот франк идет сзади него, окруженный толпой купцов. И когда Мариам увидела их, у нее затряслись поджилки, и пожелтел цвет ее лица, и она начала дрожать, точно корабль посреди моря при сильном ветре. И, увидав это, жена москательщика спросила: "О госпожа моя Мариам, почему это, я вижу, ты изменилась и пожелтело твое лицо, так что кажется, что ты похудела?" И девушка ответила: "О госпожа, клянусь Аллахом, мое сердце почуяло разлуку и отдаленность встречи". И затем она начала охать, испуская глубокие вздохи, и произнесла такие стихи:

 О, если б к нам не шли виденья по ночам! 
 И не рождались бы любовные признанья! 
 И если бы не жгли меня воспоминанья, 
 То слезы б не лились, стекая по щекам. 
 Терпение душе стараюсь я внушить, 
 Но свой телесный жар не в силах потушить.

И потом Мариам-кушачница заплакала сильным плачем, больше которого нет, и уверилась в разлуке, и сказала жене москательщика: "О госпожа моя, не говорила ли я тебе, что с моим господином Hyp ад-Дином устроили хитрость, чтобы меня продать! Я не сомневаюсь, что он продал меня сегодня ночью этому франку, хотя я его от него предостерегала. Но не поможет осторожность против судьбы, и ясна тебе стала правдивость моих слов".

И когда они с женой москательщика разговаривали, вдруг вошел к ней в ту самую минуту ее господин Hyp ад-Дин, и девушка посмотрела на него и увидела, что цвет его лица изменился, и у него дрожат поджилки, и видны на его лице следы печали и раскаяния. И она сказала ему: "О господин мой Hyp ад-Дин, ты, кажется, продал меня?" И Hyp ад-Дин заплакал сильным плачем, заохал, и, глубоко вздохнув, произнес такие стихи:

 С предначертаньем судеб - возможно ли бороться? 
 Ты можешь промахнуться - судьба не промахнется. 
 И ежели всевышний предначертал созданью, 
 Имеющему уши, и зренье, и сознанье, 
 Ослепнуть - то ослепнет и разум потеряет 
 Легко, как волосочек из кудрей выдирают. 
 И если будет мягким веление Аллаха, 
 С очей он снимет бельма легко, как горстку праха. 
 Не место рассужденьям и удивленьям лишним. 
 Назначено все в мире судьбою и всевышним. 

И потом Hyp ад-Дин стал просить у девушки прощения и сказал ей: "Клянусь Аллахом, о госпожа моя Мариам, свершилось то, что судил Аллах, и люди сделали со мной хитрость, чтобы я тебя продал, и я поддался ей, и я продал тебя, и пренебрег тобой с величайшим небрежением. Но, может быть, тот, кто сулил разлуку, пошлет нам встречу". - "Я предостерегала тебя от этого, и было у меня такое предчувствие", - сказала девушка. И потом она прижала его к груди, и поцеловала между глаз, и произнесла такие стихи:

 Любви моей ничем не превозмочь, 
 Меня убьет печальная разлука, 
 Стенаю я и плачу день и ночь, 
 На гибкой иве горькая голубка. 
 Жизнь омрачилась, ибо ты далече, 
 И нет надежд на то, чтоб сбыться встрече. 

И когда они были в таком состоянии, вдруг вошел к ним тот франк и подошел, чтобы поцеловать руки Ситт-Мариам, и она ударила его рукою по щеке и воскликнула: "Удались, о проклятый! Ты неотступно ходил за мной, пока не обманул моего господина! Но только, о проклятый, если захочет великий Аллах, будет одно лишь благо!" И франк засмеялся словам невольницы, и удивился ее поступку, и попросил у нее прощения, и сказал: "О госпожа моя Мариам, а мой-то в чем грех? Это твой господин Hyp ад-Дин продал тебя с своего согласия и со спокойным сердцем, и, клянусь Мессией, если бы он тебя любил, он бы не пренебрег бы тобою. Когда бы его желание обладать тобой не истощилось, Hyp ад-Дин тебя не продал бы, ведь сказал один из поэтов:

 И дом не дом, когда покинут вдруг, 
 Былой сосед уж больше не сосед, 
 И друг, с которым я дружил, не друг, 
 И свет, который там светил, не свет". 

А эта невольница была дочерью царя Афранджи (это город обширный, где много ремесел и диковин, и он похож на город аль-Кустантынийю), и причиною ее ухода из города ее отца была дивная история и удивительное дело, рассказ о котором мы поведем по порядку, чтобы возрадовался слышащий и возвеселился..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот семьдесят девятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что причиной ухода Мариам-кушачницы от ее отца и матери было удивительное обстоятельство и диковинное дело. Вот оно.

Воспитывалась Мариам у отца и матери в великой изнеженности и научилась красноречию, письму и счету, наездничеству и доблести и изучила все ремесла, как, например, вышиванье, шитье, тканье, выделывание зуннаров, обшивание галуном, золочение серебра и серебрение золота. И она изучила все ремесла мужчин и женщин, так что стала единственной в свое время и бесподобной в свой век и столетие. И Аллах (велик он и славен!) даровал ей такую красоту и прелесть, изящество и совершенство, что она превзошла всех людей своего века. И к ней сватались у ее отца властители островов, и за всякого, кто к ней сватался, он отказывался выдать ее замуж, так как он любил свою дочь великой любовью и не мог с ней расстаться ни на один час. И не было у него дочери, кроме нее, а детей мужеского пола у него было множество, но он был охвачен к ней большей любовью, чем к ним.

И случилось, что царевна заболела в каком-то году сильной болезнью, так что приблизилась к гибели, и тогда она дала обет, если выздоровеет от этой болезни, посетить такой-то монастырь, находящийся на таком-то острове. А этот монастырь считался у них великим, и они приносили ему, по обету, дары и получали в нем благодать. И когда Мариам выздоровела от болезни, она захотела исполнить обет, который дала, и ее отец, царь Афранджи, послал ее в этот монастырь на маленьком корабле и послал вместе с ней нескольких дочерей вельмож города, а также патрициев, чтобы прислуживать ей.

И когда Мариам приблизилась к монастырю, вышел корабль из кораблей мусульман, сражающихся на пути Аллаха, и они захватили всех, кто был на корабле из патрициев и девушек, и деньги, и редкости и продали свою добычу в городе Кайраване. И Мариам попала в руки одного человека - персиянина, купца среди купцов, а этот персиянин был бессильный и не сходился с женщинами, и не обнажалась над женщиною его срамота, и он назначил Мариам для услуг. И заболел этот персиянин сильной болезнью, так что приблизился к гибели, и продлилась над ним болезнь несколько месяцев, и Мариам прислуживала ежу, и старалась, прислуживая, пока Аллах не исцелил персиянина от его болезни. И персиянин вспомнил ласку Мариам и ее участие, заботы и услуги и захотел вознаградить ее за добро, которое она ему сделала, и сказал ей: "Попроси у меня чего-нибудь, о Мариам!" И Мариам сказала: "О господин, я прошу тебя, чтобы ты продал меня лишь тому, кому я захочу и пожелаю". - "Хорошо, это тебе от меня будет, - ответил персиянин. - Клянусь Аллахом, о Мариам, я продам тебя только тому, кому ты захочешь, и я вложил продажу в твои руки".

И Мариам обрадовалась сильной радостью. А персиянин предложил ей ислам, и она стала мусульманкой, и он стал учить ее правилам благочестия, и Мариам научилась у персиянина за этот срок делам веры и тому, что для нее обязательно, и он заставил ее выучить Коран и то, что легко дается из наук законоведения и преданий о пророке. И когда персиянин вступил с ней в город Искандарию, он продал ее, кому она пожелала, и оставил дело продажи в ее руках, как мы упоминали. И ее взял Hyp ад-Дин, как мы рассказали, и вот то, что было причиной ухода Мариам из ее страны.

Что же касается ее отца, царя Афранджи, то, когда до него дошло известие о захвате его дочери и тех, кто был с нею, поднялся перед ним день воскресения, и царь послал за дочерью корабли с патрициями, витязями, мужами и богатырями, но они не напали на весть о ней после розысков на островах мусульман и возвратились к ее отцу, крича о горе, и гибели, и делах великих. И отец Мариам опечалился сильной печалью и послал за ней того кривого на правый глаз и хромого на левую ногу, так как он был величайшим из его везирей, и был это непокорный притеснитель, обладатель хитростей и обмана. И царь велел ему искать Мариам во всех землях мусульман и купить ее хотя бы за полный корабль золота, и этот проклятый искал девушку на морских островах и во всех городах, но не напал на весть о ней, пока не достиг города Искандарии. И он спросил про нее и напал на весть о том, что она у Hyp ад-Дина Али каирского. И случилось у него с Hyp ад-Дином то, что случилось, и он устроил с ним хитрость и купил у него девушку, как мы упоминали, после того как ему указал на нее платок, которого не умел делать никто, кроме нее. А этот франк научил купцов и сговорился с ними, что добудет девушку хитростью.

И Мариам, оказавшись у франка, проводила все время в плаче и стенаниях, и франк сказал ей: "О госпожа моя Мариам, оставь эту печаль и плач и поедем со мной в город твоего отца и место твоего царства, где обитель твоей славы и родина, чтобы была ты среди твоих слуг и прислужников. Оставь это унижение и пребывание на чужбине, довольно того, что пришлось мне из-за тебя утомляться, путешествовать и тратить деньги, а я ведь путешествую, утомляюсь и трачу деньги почти полтора года. А твои отец велел мне тебя купить хотя бы за полный корабль золота". И потом везирь царя Афранджи начал целовать девушке ноги и унижаться перед нею и все время возвращался к целованию ее рук и ног, и гнев Мариам все увеличивался, когда он делал это с нею из вежества, и она говорила: "О проклятый, да не приведет тебя великий Аллах к тому, в чем твое желанье!"

А затем слуги тотчас подвели мула с расшитым седлом, и посадили на него Мариам, и подняли над ее головой шелковый намет на золотых и серебряных столбах, и франки пошли, окружая девушку, и вышли с нею из Морских ворот. И они посадили ее в маленькую лодку, и начали грести, и подплыли к большому кораблю, и поместили на нем девушку, и тогда кривой везирь встал и крикнул матросам корабля: "Поднимите мачту!" И в тот же час и минуту мачту подняли, и распустили паруса и флаги, и растянули ткани из хлопка и льна, и заработали веслами, и корабль поплыл. А Мариам, при всем этом, смотрела в сторону Искандарии, пока город не скрылся из глаз, и горько плакала потихоньку..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала ночь, дополняющая до восьмисот восьмидесяти, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда поплыл корабль везиря царя Афранджи, на котором была Мариам-кушачница, девушка смотрела в сторону Искандарии, пока город не скрылся из глаз, и тогда Мариам заплакала, и зарыдала, и пролила слезы, и произнесла такие стихи:

 О дом любимого, дождусь ли возвращенья! 
 Но ведаю, что нам судил Аллах! 
 Корабль разлуки мчит на парусах, 
 Глаза изъязвлены, и щеки стали тенью. 
 Все это потому, что я стремлюсь, любя, 
 Чтоб страсти утолить и исцелить недуги. 
 О боже, стань ему заменою подруги, 
 Ведь ни один залог не сгинет у тебя! 

И Мариам всякий раз, как вспоминала Hyp ад-Дина, все время рыдала и плакала, и подошли к ней патриции и стали ее уговаривать, но она не принимала их слов, и отвлекал ее призыв любви и страсти. И она заплакала, застонала и стала жаловаться:

 Язык любви в душе о страсти говорит, 
 Он говорит, что я полна тобою, 
 И печень мне палит, и кровь моя горит, 
 А сердце ранено разлукой ножевою. 
 Доколе мне скрывать мучения любви? 
 Глаза изъязвлены, и льются слез ручьи.

И Мариам все время была в таком состоянии и не могла успокоиться и утешиться в течение всего путешествия, и вот то, что было у нее с кривым и хромым везирем.

Что же касается Али-Hyp ад-Дина каирского, сына купца Тадж ад-Дина, то, после того как Мариам села на корабль и уехала, земля стала для него тесна, и он не мог успокоиться и утешиться. И он пошел в комнату, в которой жил с Мариам, и помещение показалось ему черным и мрачным, и увидел он станок, на котором Мариам ткала зуннары, и одежды, что были у нее на теле, и прижал их к груди, и заплакал, и полились из-под его век слезы, и он произнес такие стихи:

 Ждать мне встречи или нет 
 После горестей и бед? 
 Страшен рок неумолимый! 
 Свижусь, свижусь ли с любимой? 
 Сможет бог соединить 
 Перетершуюся нить? 
 Как узнаю, что ты, где ты, 
 Не утеряны ль обеты? 
 Ты ушла, и я мертвец, 
 Ты ль судила мне конец? 
 Жалобы не помогают! 
 И душа изнемогает. 
 Нет надежды, в сердце мгла, 
 Хоть бы смерть скорей пришла. 
 О душа! Сильней страдай, 
 Горю выплакаться дай. 
 О, потеря, о разлука! 
 Нет заступника и друга! 

И Hyp ад-Дин заплакал сильным плачем, больше которого нет, и посмотрел он на уголки комнаты.

И потом Hyp ад-Дин в тот же час и минуту поднялся, запер ворота дома, и бегом побежал к морю, и стал смотреть, где находится корабль, который увез Мариам. И он начал плакать и испускать вздохи и произнес такие стихи:

 О, мир тебе! Прощай! И кто с тобой сравнится! 
 И словно ты близка, но как ты далека. 
 Я всякий час к тебе не устаю стремиться. 
 И жажду я тебя, как жаждущий глотка. 
 Ты унесла мой слух, похитила зеницы, 
 Лишь память о тебе сладка, как свежий мед. 
 О, горе! Паруса уносят несчастливца! 
 Кого несешь, корабль, по воле бурных вод? 

И Hyp ад-Дин зарыдал, заплакал, застонал, взволновался, и засетовал, и вскрикнул: "О Мариам, о Мариам, довелось ли тебе увидеть меня во сне или в сплетениях грез?" А когда усилилась его печаль, он произнес такие стихи:

 Неужели в этих далях есть надежда стать блаженней? 
 Неужели возвратится совершенство наслаждении? 
 В сердце пламя роковое, роковые страсти жгут. 
 Всюду злые наговоры мне покоя не дают. 
 День злосчастный провожу я в беспамятстве и бденье. 
 Ночь мечтаю, чтоб пришло бесподобное виденье. 
 Ни на миг, клянусь Аллахом, не забуду я о ней! 
 Не могу забыть! Наветы душу ранят всё больней! 
 Бедра полны, стан как ветка, вся - воздушные крыла, 
 А зрачки ее - колчаны, где отравлена стрела. 
 Ее стан стройнее ивы, гибко вставшей на свету, 
 Красота ее светила побеждает красоту. 
 Если б бога не боялся я обидеть - я бы молвил, 
 Красоты такой в Аллахе не увидеть - я бы молвил. 

И когда Hyp ад-Дин был в таком состоянии, и плакал, и говорил: "О Мариам, о Мариам!" - вдруг какой-то старик вышел из лодки, и подошел к нему, и увидел, что он плачет, и сказал ему: "О дитя мое, ты, кажется, плачешь о невольнице, которая уехала вчера с франком?" И когда Hyp ад-Дин услышал старика, он упал без сознания и пролежал некоторое время, а потом он очнулся и заплакал сильным плачем, больше которого нет.

И когда старик посмотрел на Hyp ад-Дина и увидал его красоту, и стройность, и соразмерность, и ясность его языка, и тонкость его, и все совершенства, его сердце опечалилось о юноше, и он сжалился, увидя его состояние. А этот старик был капитаном корабля, шедшего в город той невольницы, и было на его корабле сто купцов из придворных мусульман. И он сказал Hyp ад-Дину: "Терпи, и будет одно лишь благо, и если захочет Аллах, - величие ему и слава! - я доставлю тебя к ней..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот восемьдесят первая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что старик капитан сказал Hyp ад-Дину: "Я доставлю тебя к ней, если захочет Аллах великий". - "Когда отъезд?" - спросил Hyp ад-Дин. И капитан ответил: "Нам осталось еще три дня, и мы поедем во благе и безопасности". И Hyp ад-Дин, услышав слова капитана, обрадовался сильной радостью и поблагодарил его за его милость и благодеяние, а потом он вспомнил дни близости и единения со своей невольницей, не имеющей подобия, и заплакал сильным плачем.

И потом Hyp ад-Дин в тот же час и минуту вышел, и пошел на рынок, и взял там все, что ему было нужно из пищи и припасов для путешествия, и пришел к тому капитану, и, увидев его, капитан спросил: "О дитя мое, что это у тебя такое?" - "Мои припасы и то, что мне нужно в пути", - ответил Hyp ад-Дин. И капитан засмеялся его словам и сказал: "О дитя мое, разве ты идешь полюбоваться на Колонну Мачт? Между тобой и твоей целью - два месяца пути, если ветер хорош и время безоблачно". И потом старик взял у Hyp ад-Днпа немного денег, и пошел на рынок, и купил ему все, что ему было нужно для путешествия, в достаточном количестве, и наполнил ему бочонок пресной водой. И Hyp ад-Дин оставался на корабле три дня, пока купцы собрались и закончили свои дела, и затем они поднялись на корабль, и капитан распустил паруса, и путники ехали пятьдесят один день.

А случилось потом, что напали на них корсары, преграждающие дорогу, и ограбили корабль, и взяли в плен всех, кто был на нем, и привели их в город Афранджу, и показали своему царю (а Нур ад-Дин был в числе их), и царь велел заключить их в тюрьму. И когда они шли от царя в тюрьму, прибыло то судно, на котором была царевна Мариам-кушачница и кривой везирь. И когда судно приплыло к городу, везирь поднялся к царю и обрадовал его вестью о благополучном прибытии его дочери, Мариам-кушачницы, и стали бить в литавры и украсили город наилучшими украшениями. И царь выехал со всем своим войском и вельможами правления, и они отправились к морю, навстречу царевне.

И когда корабль подошел, дочь царя, Мариам, вышла, и царь обнял ее и поздоровался с нею, и она поздоровалась с ним, и царь подвел ей коня, и она села. А когда она достигла дворца, ее мать встретила ее, и обняла, и поздоровалась с нею, и спросила, как она поживает и девушка ли она, какою была у них раньше, или стала женщиной, познавшей мужчину. И Мариам сказала: "О матушка, когда человека продают в странах мусульман от купца к купцу и он становится подвластным другому, как можно остаться невинной девушкой? Купец, который купил меня, грозил мне побоями, и принудил меня, и уничтожил мою девственность, и продал меня другому, а тот продал меня третьему". И когда мать Мариам услышала от нее эти слова, свет стал перед лицом ее мраком, а потом девушка повторила эти слова отцу, и ему стало тяжело, и дело показалось ему великим. И он изложил эти обстоятельства вельможам правления и патрициям, и они сказали ему: "О царь, она стала нечистой у мусульман, и очистит ее только отсечение ста мусульманских голов".

И тогда царь велел привести пленных мусульман, которые были в тюрьме, и их всех привели к царю, и в числе их Нур ад-Дина, и царь велел отрубить им головы. И первый, кому отрубили голову, был капитан корабля, а потом отрубили головы купцам, одному за другим, и остался только Нур ад-Дин. И оторвали кусок от его полы, и завязали ему глаза, и поставили его на коврик крови, и хотели отрубить ему голову. И вдруг, в эту минуту, подошла к царю старая женщина и сказала: "О владыка, ты дал обет отдать каждой церкви пять пленных мусульман, если бог возвратит твою дочь Мариам, чтобы они помогли прислуживать в ней. Теперь твоя дочь, Ситт-Мариам, к тебе прибыла, исполни же обет, который ты дал". - "О матушка, - ответил царь, - клянусь Мессией и истинной верой, не осталось у меня из пленных никого, кроме этого пленника, которого собираются убить. Возьми его - он будет помогать тебе прислуживать в церкви, пока не доставят нам еще пленных мусульман, и тогда я пришлю тебе остальных четырех. А если бы ты пришла раньше, прежде чем отрубили головы этим пленным, мы бы дали тебе все, что ты хочешь".

И старуха поблагодарила царя за его милость и пожелала ему вечной славы, и долгого века, и счастья, а затем она в тот же час и минуту подошла к Hyp ад-Дину и свела его с коврика крови, и посмотрела на него, и увидела, что это нежный, изящный юноша, с тонкой кожей, и лицо его словно луна, когда она становится полной в четырнадцатую ночь месяца. И старуха взяла его, и пошла с ним в церковь, и сказала: "О дитя мое, сними одежду, которая на тебе: она годится только для службы султану". И она принесла Нур ад-Дину черный шерстяной кафтан, черный шерстяной платок и широкий ремень и одела его в этот кафтан, а платок повязала ему, как тюрбан, и подпоясала его ремнем, и затем она велела ему прислуживать в церкви. И Hyp ад-Дин прислуживал там семь дней.

И когда это было так, старуха вдруг пришла к нему и сказала: "О мусульманин, возьми твою шелковую одежду, надень ее, возьми эти десять дирхемов и сейчас же уходи. Гуляй сегодня и не оставайся здесь ни одной минуты, чтобы не пропала твоя душа". - "О матушка, что случилось?" - спросил ее Hyp ад-Дин. И старуха сказала: "Знай, о дитя мое, что царская дочь, Ситт-Мариам - кушачница, хочет сейчас прийти в церковь, чтобы посетить ее, и получить благодать, и принять причастие ради сладости благополучия, так как она вырвалась из мусульманских стран, и исполнить обеты, которые она дала на случай, если спасет ее Мессия. И с нею четыреста девушек, каждая из которых совершенна по прелести и красоте, и в числе их - дочь везиря и дочери эмиров и вельмож правления. Сейчас они явятся, и, может быть, их взгляд упадет на тебя в этой церкви, и тогда они изрубят тебя мечами". И Hyp ад-Дин взял у старухи десять дирхемов, надев сначала свою одежду, и вышел на рынок, и стал гулять по городу, и узнал все его стороны и ворота..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот восемьдесят вторая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Hyp ад-Дин, надев свою одежду, взял у старухи десять дирхемов, и вышел на рынок, и отсутствовал некоторое время, пока не узнал все стороны города, а потом он увидел, что Мариам-кушачница, дочь царя Афранджи, подошла к церкви и с нею четыреста девушек - высокогрудых дев, подобных лунам, и в числе их была дочь кривого везиря и дочери эмиров и вельмож правления.

Мариам шла среди них точно луна среди звезд, и, когда упал на нее взор Hyp ад-Дина, он не мог совладать со своей душой и закричал из глубины сердца: "Мариам, о Мариам!" И когда девушки услышали вопль Hyp ад-Дина, который кричал: "О Мариам!" - они бросились на него и, обнажив белые мечи, подобные громовым стрелам, хотели тотчас же убить его. И Мариам обернулась, и всмотрелась в Hyp ад-Дина, и узнала его самым лучшим образом. И тогда она сказала девушкам: "Оставьте этого юношу: он, несомненно, бесноватый, так как признаки бесноватости видны на его лице". И Hyp ад-Дин, услышав от Ситт-Мариам эти слова, обнажил голову, выпучил глаза, замахал руками, скривил ноги и начал пускать пену из уголков рта. И Ситт-Мариам сказала девушкам: "Не говорила ли я вам, что это бесноватый? Подведите его ко мне и отойдите от него, а я послушаю, что он скажет. Я знаю речь арабов и посмотрю, в каком он состоянии и принимает ли болезнь его бесноватости лечение или нет".

И тогда девушки подняли Hyp ад-Дина и принесли его к царевне, а потом отошли от него, и Мариам спросила: "Ты приехал сюда из-за меня и подверг свою душу опасности и притворился бесноватым?" - "О госпожа, - ответил Hyp ад-Дин, - разве не слышала ты слов поэта: Сказали: "Ты сошел с ума из-за любви!" А я в ответ:

 "Лишь тот, кто спятил от любви, живет в блаженстве тихом. 
 Безумье подарите мне и ту, которой рядом нет, 
 И если спятит и она - не поминайте лихом!" 

"Клянусь Аллахом, о Hyp ад-Дин, - сказала Мариам, - поистине, ты сам навлекаешь на себя беду! Я предостерегала тебя от этого, прежде чем оно случилось, но ты не принимал моих слов и последовал своей страсти, а я говорила тебе об этом не по откровению, чтению по лицам или сновидению, - это относится к явной очевидности. Я увидала кривого везиря и поняла, что он пришел в тот город, только ища меня". - "О госпожа моя Мариам, - воскликнул Hyp ад-Дин, - у Аллаха прошу защиты от ошибки разумного!" И потом состояние Hyp ад-Дина ухудшилось, и он произнес такие стихи:

 Подари проступок, что я не совершил, 
 Милосердье господина да скует paба 
 И довольно покаянья, если согрешил. 
 Ведь раскаянье бессильно - такова судьба. 
 Наказания достоин - это признаю, 
 Но вокруг великодушья я не узнаю. 

И Hyp ад-Дин с госпожой Мариам-кушачницей все время обменивались упреками, излагать которые долго, и каждый из них рассказывал другому, что с ним случилось, и они говорили стихи, и слезы лились у них по щекам, как моря. И они сетовали друг другу на силу любви и муки страсти и волнения, пока ни у одного из них не осталось силы говорить, а день повернул на закат и приблизился мрак. И на Ситт-Мариам было зеленое платье, вышитое червонным золотом и украшенное жемчугом и драгоценными камнями, и увеличилась ее красота, и прелесть, и изящество ее свойств, и отличился тот, кто сказал о ней:

 Она явилась в сад в зеленом одеянье. 
 О, кушачок тугой, о, водопад волос! 
 Я вопросил ее: "О, как твое прозванье?" 
 "Я уголь подношу, чтоб сердце обожглось!" 
 Роптал я на любовь и на ее сверканье. 
 Сказала: "Камень я, не слышащий хвалы". 
 И я ответил ей: "Я знаю, ты из камня, 
 Но повелел Аллах ключу бить из скалы!" 

И когда наступила ночь, Ситт-Мариам обратилась к девушкам и спросила их: "Заперли ли вы ворота?" - "Мы их заперли", - ответили они. И тогда Ситт-Мариам взяла девушек и привела их в одно место, которое называлось место госпожи Мариам, девы, матери света, так как христиане утверждают, что ее дух и ее тайна пребывают в этом месте. И девушки стали искать там благодати и ходить вокруг всей церкви. И когда они закончили посещение, Ситт-Мариам обратилась к ним и сказала: "Я хочу войти в эту церковь одна и получить там благодать, - меня охватила тоска по ней из-за долгого пребывания в мусульманских странах. А вы, раз вы окончили посещение, ложитесь спать, где хотите". - "С любовью и уважением, а ты делай, что желаешь", - сказали девушки.

И затем они разошлись по церкви в разные стороны и легли. И Мариам обманула их бдительность, и, поднявшись, стала искать Hyp ад-Дина, и увидела, что он в сторонке и сидит точно на сковородках с углем, ожидая ее. И когда Мариам подошла к нему, Hyp ад-Дин поднялся к ней и поцеловал ей руки, и она села и посадила его подле себя, а потом она сняла бывшие на ней драгоценности, платья и дорогие материи, и прижала Hyp ад-Дина к груди, и посадила его к себе на колени. И они не переставая целовались, обнимались и издавали звуки: "хак", "бак", восклицая: "Как коротка ночь встречи и как длинен день разлуки!" И говорили такие слова поэта:

 О, ночь свиданья! О, судьбы цветенье! 
 Как перед страстью вдруг распалась мгла тюрьмы! 
 Она пришла в ночи предутреннею тенью 
 И как в глазах зари цвет утренней сурьмы. 

 Не сновиденье ль пораженных глаз, 
 Ты - ночь разлуки? Нет тебе конца! 
 Конец, начало - ты в одно слилась, 
 Подобьем бесконечного кольца! 

 Для всех воскресенье из мертвых - начало пути бесконечного, 
 Оно для влюбленных начало разлуки и холода вечного. 

И когда они испытали это великое наслаждение и полную радость, вдруг один слуга из слуг пресвятой ударил в било на крыше церкви, поднимая всех, кто почитает обряды..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот восемьдесят третья ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Мариам-кушачница с Hyp ад-Дином пребывали в наслаждении и радости, пока не поднялся на крышу церкви слуга, приставленный к билу, и не ударил в било. Как сказал поэт:

 Я увидал, как бьет он в колокол. 
 Кто научил трезвонить лань? 
 Сказал: "Пусть лучше бьет он в колокол, 
 Чем на меня подъемлет длань". 

И Мариам в тот же час и минуту встала и надела свои одежды и драгоценности, и это показалось тяжким Hyp ад-Дину, и время для него замутилось. И он заплакал, и пролил слезы, и произнес такие стихи:

 Я розу щек безумно целовал, 
 Кусал ее, уста насытить силясь. 
 Пока мы наслаждались, наповал 
 Сон стражника сразил, и мы забылись. 
 Вдруг, всех будя, ударили в набат, 
 Как будто муэззин воззвал в народе. 
 Она вскочила, чтоб надеть наряд, 
 Смущенная, как месяц на восходе. 
 Она твердила: "Милый, ты бы шел, 
 Гляди уж утро кроется туманом!" 
 Поклялся я: "Когда приму престол 
 И сделаюсь, на страх врагам, султаном, 
 Все церкви я разрушу и спалю, 
 А всех священников убить велю". 

И потом Ситт-Мариам прижала Hyp ад-Дина к груди, и поцеловала его в щеку, и спросила: "О Hyp ад-Дин, сколько дней ты в этом городе?" - "Семь дней", - ответил Hyp ад-Дин. И девушка спросила: "Ходил ли ты по городу и узнал ли ты его дороги, и выходы, и ворота со стороны суши и моря?" - "Да", - ответил Hyp ад-Дин. "А знаешь ли ты дорогу к сундуку с обетными приношениями, который стоит в церкви?" - спросила Мариам. И Hyp ад-Дин ответил: "Да". И тогда она сказала: "Раз ты все это знаешь, когда наступит следующая ночь и пройдет первая треть ее, сейчас же пойди к сундуку с приношениями и возьми оттуда что захочешь и пожелаешь, а потом открой ворота церкви - те, что в проходе, который ведет к морю, - увидишь маленький корабль и на нем десять человек матросов. И когда капитан увидит тебя, он протянет тебе руку, и ты подай ему свою, и он втащит тебя на корабль. Сиди у него, пока я не приду к тебе, и берегись и еще раз берегись, чтобы не охватил тебя в ту ночь сон, - ты будешь раскаиваться, когда раскаянье тебе не поможет". И затем Ситт-Мариам простилась с Hyp ад-Дином и сейчас же вышла от него. Она разбудила своих невольниц и других девушек, и увела их, и, подойдя к воротам церкви, постучалась, и старуха открыла ей ворота, и, когда Мариам вошла, она увидела стоящих слуг и патрициев. Они подвели ей пегого мула, и Мариам села на него, и под нею раскинули шелковый намет, и патриции повели мула за узду, а девушки шли сзади. И Мариам окружили стражники с обнаженными мечами в руках, и они шли с нею, пока не довели ее до дворца ее отца.

Вот что было с Мариам-кушачницей. Что же касается Hyp ад-Дина каирского, то он скрывался за занавеской, за которой они прятались с Мариам, пока не взошел день, и открылись ворота церкви, и стало в ней много людей, и Hyp ад-Дин вмешался в толпу и пришел к той старухе, надсмотрщице над церковью. "Где ты спал сегодня ночью?" - спросила старуха. И Hyp ад-Дин ответил: "В одном месте в городе, как ты мне велела". - "О дитя мое, ты поступил правильно, - сказала старуха. - Если бы ты провел эту ночь в церкви, царевна убила бы тебя наихудшим убиением". - "Хвала Аллаху, который спас меня от зла этой ночи!" - сказал Hyp ад-Дин.

И Hyp ад-Дин до тех нор исполнял свою работу в церкви, пока не прошел день и не подошла ночь с мрачной тьмой, и тогда Hyp ад-Дин поднялся, и отпер сундук с приношениями, и взял оттуда то, что легко уносилось и дорого ценилось из драгоценностей, а потом он выждал, пока прошла первая треть ночи, и поднялся, и пошел к воротам у прохода, который вел к морю, и он просил у Аллаха покровительства. И Hyp ад-Дин шел до тех пор, пока не дошел до ворот и не открыл их, и прошел через проход, и пошел к морю, и увидел, что корабль стоит на якоре у берега моря, недалеко от ворот. И оказалось, что капитан этого корабля - красивый старец с длинной бородой, и он стоял посреди корабля, и его десять человек стояли перед ним. И Hyp ад-Дин подал ему руку, как велела Мариам, и капитан взял его руку и потянул с берега, и Hyp ад-Дин оказался посреди корабля.

И тогда старый капитан закричал матросам: "Вырвите якорь корабля из земли, и поплывем, пока не взошел день!" И один из десяти матросов сказал: "О господин мой капитан, как же мы поплывем, когда царь говорил нам, что он завтра поедет на корабле по этому морю, чтобы посмотреть, что там делается, так как он боится за свою дочь Мариам из-за мусульманских воров?" И капитан закричал на матросов и сказал им: "Горе вам, о проклятые, разве дело дошло до того, что вы мне перечите и не принимаете моих слов?" И потом старый капитан вытащил меч из ножен и ударил говорившего по шее, и меч вышел, блистая, из его затылка, и кто-то сказал: "А какой сделал наш товарищ проступок, что ты рубишь ему голову?" И капитан протянул руку к мечу и отрубил говорившему голову, и этот капитан до тех пор рубил матросам головы, одному за одним, пока не убил всех десятерых.

И тогда капитан выбросил их на берег, и, обернувшись к Hyp ад-Дину, закричал на него великим криком, который испугал его, и сказал: "Выйди, вырви причальный кол!" И Hyp ад-Дин побоялся удара меча, и, поднявшись, прыгнул на берег, и вырвал кол, а потом он вбежал на корабль быстрее разящей молнии. И капитан начал говорить ему: "Сделай то-то и то-то, поверни так-то и так-то и смотри на звезды!" И Hyp ад-Дин делал все, что приказывал ему капитан, и сердце его боялось и страшилось. И потом капитан поднял паруса корабля, и корабль поплыл по полноводному морю, где бьются волны..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот восемьдесят четвертая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что старик капитан поднял паруса корабля, и они с Hyp ад-Дином поплыли на корабле по полноводному морю, и ветер был хорош. И при всем этом Hyp ад-Дин крепко держал в руках тали, а сам утопал в море размышлений, и он все время был погружен в думы и не знал, что скрыто для него в неведомом, и каждый раз, как он взглядывал на капитана, его сердце пугалось, и не знал он, в какую сторону капитан направляется. И он был занят мыслями и тревогами, пока не наступил рассвет дня.

И тогда Hyp ад-Дин посмотрел на капитана и увидел, что тот взялся рукой за свою длинную бороду и потянул ее, и борода сошла с места и осталась у него в руке. И Hyp ад-Дин всмотрелся в нее и увидел, что это была борода приклеенная, поддельная. И тогда он вгляделся в лицо капитана, и как следует посмотрел на него, и увидел, что это Ситт-Мариам - его любимая и возлюбленная его сердца. А она устроила эту хитрость, и убила капитана, и содрала кожу с его лица, вместе с бородой, и взяла его кожу, и наложила ее себе на лицо. И Hyp ад-Дин удивился ее поступку и смелости и твердости ее сердца, и ум его улетел от радости, и грудь его расширилась и расправилась. "Простор тебе, о мое желание и мечта, о предел того, к чему я стремлюсь!" - воскликнул он. И Hyp ад-Дина потрясла страсть и восторг, и он убедился в осуществлении желания и надежды. И он повторил голосом приятнейшие напевы и произнес такие стихи:

 Такая радость выпала сейчас, 
 Что льются слезы солоней, чем море. 
 Глаза! Потоки слез текут из вас, 
 Вы плачете и в радости и в горе.

Тогда Ситт-Мариам сказала: "Тому, кто в таком состоянии, надлежит идти путем мужей и не совершать поступков людей низких, презренных". А Ситт-Мариам была сильна сердцем и сведуща в том, как ходят корабли по соленому морю, и знала все ветры и их перемены, и знала все пути по морю. И Hyp ад-Дин сказал ей: "О госпожа, если бы ты продлила мои мучения я бы, право, умер от сильного страха и испуга, в особенности при пыланье огня тоски и страсти и мучительных пытках разлуки". И Мариам засмеялась его словам, и поднялась в тот же час и минуту, и вынула кое-какую еду и питье, и они стали есть, пить, наслаждаться и веселиться.

А потом девушка вынула яхонты, дорогие камни, разные металлы и драгоценные сокровища и всякого рода золото и серебро, из того, что было легко на вес и дорого ценилось и принадлежало к сокровищам, взятым и принесенным ею из дворца и казны ее отца, и показала их Hyp ад-Дину, и юноша обрадовался крайней радостью. И при всем этом ветер был ровный, и корабль плыл, и они до тех пор плыли, пока не приблизились к городу Искандарии. И они увидели ее вехи, старые и новые, и увидели Колонну Мачт. И когда они вошли в гавань, Hyp ад-Дин в тот же час и минуту сошел с корабля и привязал его к камню из Камней Сукновалов. И он взял немного сокровищ из тех, которые принесла с собою девушка, и сказал Ситт-Мариам: "Посиди, о госпожа, на корабле, пока я не войду с тобой в Искандарию так, как люблю и желаю". И девушка молвила: "Следует, чтобы это было скорее, так как медлительность в делах оставляет после себя раскаяние". - "Нет у меня медлительности", - ответил Hyp ад-Дин. И Мариам осталась сидеть на корабле, а Нур ад-Дин отправился в дом москательщика, друга его отца, чтобы взять на время у его жены для Мариам покрывала, одежду, башмаки и изар, какие обычны для женщин Искандарии. И не знал он о том, чего не предусмотрел из превратностей рока, отца дивного дива.

Вот что было с Нур ад-Дином и Мариам-кушачницей. Что же касается ее отца, царя Афранджи, то, когда наступило утро, он хватился своей дочери Мариам, но не нашел ее. Он спросил про нее невольниц и евнухов, и те сказали: "О владыка наш, она вышла ночью и пошла в церковь, и после этого мы не знаем о ней вестей". И когда царь разговаривал с невольницами и евнухами, вдруг раздались под дворцом два великих крика, от которых вся местность загудела. И царь спросил: "Что случилось?" И ему ответили: "О царь, нашли десять человек убитых на берегу моря, а корабль царя пропал. И мы увидели, что ворота у прохода, которые около церкви, со стороны моря открыты, и пленник, который был в церкви и присутствовал в ней, пропал". - "Если мой корабль, что был в море, пропал, то моя дочь Мариам - на нем, без сомнения и наверное!" - воскликнул царь..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот восемьдесят пятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Афранджи, когда пропала его дочь Мариам, воскликнул: "Если мой корабль пропал, то моя дочь Мариам - на нем, без сомнения и наверное!" И потом царь в тот же час и минуту позвал начальника гавани и сказал ему: "Клянусь Мессией и истинной верой, если ты сейчас же не настигнешь с войсками мой корабль и не приведешь его и тех, кто на нем есть, я убью тебя самым ужасным убийством и изувечу тебя!" И царь закричал на начальника гавани, и тот вышел от него, дрожа, и призвал ту старуху из церкви и спросил ее: "Что ты слышала от пленника, который был у тебя, о его стране и из какой он страны?" - "Он говорил: "Я из города Искандарии", - ответила старуха. И когда начальник услышал ее слова, он в тот же час и минуту вернулся в гавань и закричал матросам: "Собирайтесь и распускайте паруса!"

И они сделали так, как приказал им начальник, и поехали, и ехали непрестанно ночью и днем, пока не приблизились к городу Искандарии в ту минуту, когда Нур ад-Дин сошел с корабля и оставил там Ситт-Мариам. А среди франков был тот везирь, кривой и хромой, который купил Мариам у Hyp ад-Дина. И когда франки увидели привязанный корабль, они узнали его и, привязав свои корабль вдали от него, подъехали к нему на маленькой лодке из своих лодок, которая плавала по воде глубиной в два локтя. И в этой лодке была сотня бойцов, и в числе их хромой и кривой везирь (а это был непокорный притеснитель и непослушный сатана, хитрый вор, против хитрости которого никто не мог устоять), и он был похож на Абу-Мухаммеда аль-Батталя. И франки гребли и плыли до тех пор, пока не подъехали к кораблю Мариам, и они бросились на корабль и напали на него единым нападением, но не нашли на нем никого, кроме Ситт-Мариам, и тогда они захватили девушку и корабль, на котором она находилась, после того как вышли на берег и провели там долгое время. А потом они в тот же час и минуту вернулись на свой корабль, захватив то, что они хотели, без боя и не обнажая оружия, и повернули назад, направляясь в страны румов. И они поехали, и ветер был хорош, и они спокойно ехали до тех пор, пока не достигли города Афранджи.

И они привели Ситт-Мариам к ее отцу, который сидел на престоле своей власти, и когда ее отец увидел ее, он воскликнул: "Горе тебе, о обманщица! Как ты оставила веру отцов и дедов и крепость Мессии, на которую следует опираться, и последовала вере бродяг (он разумел веру ислама), что поднялась с мечом наперекор кресту и идолам?" - "Нет за мной вины, - ответила Мариам. - Я вышла ночью в церковь, чтобы посетить госпожу Мариам и сподобиться от нее благодати, и когда я чем-то отвлеклась, мусульманские воры вдруг напали на меня, и заткнули мне рот, и крепко меня связали, и они положили меня на корабль и поехали со мной в свою сторону. И я обманула их и говорила с ними об их вере, пока они не развязали моих уз, и мне не верилось, что твои люди догнали меня и освободили. Клянусь Мессией и истинной верой, клянусь крестом и тем, кто был на нем распят, я радовалась тому, что вырвалась из их рук, до крайней степени, и моя грудь расширилась и расправилась, когда я освободилась из мусульманского плена". - "Ты лжешь, о распутница, о развратница! - воскликнул ее отец. - Клянусь тем, что стоит в ясном Евангелии из ниспосланных запрещений и разрешений, я неизбежно убью тебя наихудшим убийством и изувечу тебя ужаснейшим образом. Разве не довольно тебе того, что ты сделала сначала, когда вошли к нам твои козни, и теперь ты возвращаешься к нам с твоими обманами!"

И царь приказал убить Мариам и распять ее на воротах дворца, но в это время вошел к нему кривой везирь (он давно был охвачен любовью к Мариам) и сказал ему: "О царь, не убивай ее и жени меня на ней. Я желаю ее сильнейшим желанием, но не войду к ней раньше, чем построю ей дворец из крепкого камня, самый высокий, какой только строят, так что никакой вор не сможет взобраться на его крышу. А когда я кончу его строить, я зарежу у ворот его тридцать мусульман и сделаю их жертвою Мессии от меня и от нее". И царь пожаловал ему разрешение на брак с Мариам и позволил священникам, монахам и патрициям выдать ее за него замуж, и девушку выдали за кривого везиря, и царь позволил начать постройку высокого дворца, подходящего для нее, и рабочие принялись работать.

Вот что было с царевной Мариам, ее отцом и кривым везирем. Что же касается Hyp ад-Дина и старика москательщика, то Hyp ад-Дин отправился к москательщику, другу своего отца, и взял у его жены на время изар, покрывало, башмаки и одежду - такую, как одежда женщин Искандарии, и вернулся к морю, и направился к кораблю, где была Ситт-Мариам, но увидел, что место пустынно и цель посещения далека..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот восемьдесят шестая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Hyp ад-Дни увидел, что место пустынно и цель посещения далека, его сердце стало печальным, и он заплакал слезами, друг за другом бегущими, и произнес слова поэта:

 Вдруг за полночь ко мне пришло виденье Суды, 
 Дремали все в шатрах, и брезжил свет слегка, 
 И обернулись мы, и я увидел чудо, 
 Что воздух снова пуст, и Суда далека.

И Hyp ад-Дин пошел по берегу моря, оборачиваясь направо и. налево, и увидал людей, собравшихся на берегу, и они говорили: "О мусульмане, нет больше у города Искандарии чести, раз франки вступают в него и похищают тех, кто в нем есть, и они мирно возвращаются в свою страну, и не выходит за ними никто из мусульман или из воинов нападающих!" - "В чем дело?" - спросил их Hyp ад-Дин. И они сказали: "О сынок, пришел корабль из кораблей франков, и в нем были войска, и они сейчас напали на нашу гавань и захватили корабль, стоявший там на якоре, вместе с теми, кто был на нем, и спокойно уехали в свою страну". И Hyp ад-Дин, услышав их слова, упал, покрытый беспамятством, а когда он очнулся, его спросили о его деле, и он рассказал им свою историю, от начала до конца. И когда люди поняли, в чем с ним дело, всякий начал его бранить, и ругать, и говорить ему: "Почему ты хотел увести ее с корабля только в изаре и покрывале?" И все люди говорили ему слова мучительные, а некоторые говорили: "Оставьте его, достаточно с него того, что с ним случилось". И каждый огорчал Hyp ад-Дина словами и метал в него стрелами упреков, так что он упал, покрытый беспамятством.

И когда люди и Hyp ад-Дин были в таком положении, вдруг подошел старик москательщик, и он увидел собравшихся людей, и направился к ним, чтобы узнать в чем дело, и увидел Hyp ад-Дина, который лежал между ними, покрытый беспамятством. И москательщик сел подле него, и привел его в чувство, и, когда Hyp ад-Дин очнулся, спросил его: "О дитя мое, что означает состояние, в котором ты находишься?" - "О дядюшка, - ответил Hyp ад-Дин, - невольницу, которая у меня пропала, я привез из города ее отца на корабле и вытерпел то, что вытерпел, везя ее, а когда я достиг этого города, я привязал корабль к берегу и оставил невольницу на корабле, а сам пошел в твое жилище и взял у твоей жены вещи для невольницы, чтобы привести ее в них в город. И пришли франки, и захватили корабль и на нем невольницу, и спокойно уехали, и достигли своего корабля".

И когда старик москательщик услышал от Hyp ад-Дина эти слова, свет сделался перед лицом его мраком, и он опечалился о Hyp ад-Дине великой печалью. "О дитя мое, - воскликнул он, - отчего ты не увез ее с корабля в город без изара? Но теперь не помогут уже слова! Вставай, о дитя мое, и пойдем со мной в город, - может быть, Аллах наделит тебя невольницей более прекрасной, чем та, и ты забудешь с нею о первой девушке. Слава Аллаху, который не причинил тебе в ней никакого убытка, а наоборот, тебе досталась через нее прибыль! И знай, о дитя мое, что соединение и разъединение - в руках владыки возвышающегося". - "Клянусь Аллахом, о дядюшка, - воскликнул Hyp ад-Дин, - я никак не могу забыть о ней и не перестану ее искать, хотя бы мне пришлось выпить из-за нее чашу смерти". - "О дитя мое, что ты задумал в душе и хочешь сделать?" - спросил москательщик. И Hyp ад-Дин сказал: "Я имею намерение вернуться в страну румов и вступить в город Афранджу и подвергнуть свою душу опасностям, и дело либо удастся, либо не удастся". - "О дитя мое, - молвил москательщик, - в ходячих поговорках сказано: "Не всякий раз останется цел кувшин". И если они в первый раз с тобой ничего не сделали, то, может быть, они убьют тебя в этот раз, особенно потому, что они тебя хорошо узнали". - "О дядюшка, - сказал Hyp ад-Дин, - позволь мне поехать и быть убитым быстро из-за любви к ней. Разве могу я жить, оставив ее в мучениях и растерянности?"

А по соответствию судьбы, в гавани стоял один корабль, снаряжаемый для путешествия, и те, кто ехал на нем, исполнили все свои дела, и в эту минуту они выдергивали причальные колья.

И Hyp ад-Дин поднялся на корабль, и корабль плыл несколько дней, и время и ветер были для путников хороши. И когда они ехали, вдруг появились корабли из кораблей франков, кружившие по полноводному морю. А увидев корабль, они всегда брали его в плен, боясь за царевну из-за воров мусульман, и когда они захватывали корабль, то доставляли всех, кто был на нем, к царю Афранджи, и тот убивал их, исполняя обет, который он дал из-за своей дочери Мариам. И они увидели корабль, в котором был Hyp ад-Дин, и захватили его, и взяли всех, кто там был, и привели к царю, отцу Мариам, и, когда пленников поставили перед царем, он увидел, что их сто человек мусульман, и велел их зарезать в тот же час и минуту, и в числе их был Hyp ад-Дин, а палач оставил его напоследок, пожалев его из-за его малых лет и стройности его стана.

И когда царь увидел его, он его узнал как нельзя лучше и спросил его: "Hyp ад-Дин ли ты, который был у нас в первый раз, прежде этого раза?" И Hyp ад-Дин ответил: "Я не был у вас, и мое имя не Hyp ад-Дин, мое имя - Ибрахим". - "Ты лжешь! - воскликнул царь. - Нет, ты Hyp ад-Дин, которого я подарил старухе, надсмотрщице за церковью, чтобы ты помогал ей прислуживать в церкви". - "О владыка, - сказал Hyp ад-Дин, - мое имя Ибрахим". И царь молвил: "Когда старуха, надсмотрщица за церковью, придет и посмотрит на тебя, она узнает, Hyp ад-Дин ли ты или кто другой".

И когда они говорили, вдруг кривой везирь, который женился на царской дочери, вошел в ту самую минуту, и поцеловал перед царем землю, и сказал: "О царь, знай, что постройка дворца окончена, а тебе известно, что я дал обет, когда кончу постройку, зарезать у дворца тридцать мусульман, и вот я пришел к тебе, чтобы взять у тебя тридцать мусульман, и зарезать их, и исполнить обет Мессии. Я возьму их под мою ответственность, в виде займа, а когда прибудут ко мне пленные, я дам тебе других, им взамен". - "Клянусь Мессией и истинной верой, - сказал царь, - у меня не осталось никого, кроме этого пленника". И он показал на Hyp ад-Дина и сказал везирю: "Возьми его и зарежь сейчас же, а я пришлю тебе остальных, когда прибудут ко мне пленные мусульмане". И кривой везирь встал, и взял Hyp ад-Дина, и привел его ко дворцу, чтобы зарезать его на пороге его дверей. И маляры сказали ему: "О владыка, нам осталось работать и красить два дня. Потерпи и подожди убивать этого пленника, пока мы не кончим красить. Может быть, к тебе придут недостающие до тридцати, и ты зарежешь их всех разом и исполнишь свой обет в один день". И тогда везирь приказал заточить Hyp ад-Дина..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот восемьдесят седьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда везирь приказала заточить Hyp ад-Дина, его отвели, закованного, в конюшню, и он был голоден, и хотел пить, и печалился о себе, и увидел он смерть своими глазами. А по определенной судьбе и твердо установленному предопределению было у царя два коня, единоутробные братья, одного из которых звали Сабик, а другого - Ляхик, и о том, чтобы заполучить одного из них, вздыхали цари Хосрои. И один из его коней был серый, без пятнышка, а другой - вороной, словно темная ночь, и все цари островов говорили: "Всякому, кто украдет одного из этих коней, мы дадим все, что он потребует из красного золота, жемчугов и драгоценностей", - но никто не мог украсть никоторого из этих коней.

И случилась с одним из них болезнь - пожелтенье белка в глазах, и царь призвал всех коновалов, чтобы вылечить коня, и они все не смогли этого. И вошел к царю кривой везирь, который женился на его дочери, и увидел, что царь озабочен из-за этого коня, и захотел прогнать его заботу. "О царь, - сказал он, - отдай мне этого коня, я его вылечу". И царь отдал ему коня, и везирь перевел его в конюшню, в которой был заперт Hyp ад-Дин. И когда этот конь покинул своего брата, он закричал великим криком и заржал, и люди встревожились из-за его крика, и понял везирь, что конь испустил этот крик только из-за разлуки со своим братом. И он пошел и осведомил об этом царя, и когда царь как следует понял его слова, он сказал: "Если он - животное и не стерпел разлуки со своим братом, то каково же обладателям разума?" И потом он приказал слугам перевести второго коня к его брату, в дом везиря, мужа Мариам, и сказал им: "Скажите везирю: "Царь говорит тебе: "Оба коня пожалованы тебе от него, в угожденье его дочери Мариам".

И когда Hyp ад-Дин лежал в конюшне, скованный и в путах, он вдруг увидел обоих коней и заметил на глазах одного из них бельмо. А у него были некоторые знания о делах с конями и применении к ним лечения, и он сказал про себя: "Вот, клянусь Аллахом, время воспользоваться случаем! Я встану, и солгу везирю, и скажу ему: "Я вылечу этого коня!" И я сделаю что-нибудь, от чего его глаза погибнут, и тогда везирь убьет меня, и я избавлюсь от этой гнусной жизни". И потом Hyp ад-Дин дождался, пока везирь пришел в конюшню, чтобы взглянуть на коней, и когда он вошел, Hyp ад-Дин сказал ему: "О владыка, что мне с тебя будет, если я вылечу этого коня и сделаю ему что-то, от чего его глаза станут хорошими?" - "Клянусь жизнью моей головы, - ответил везирь, - если ты его вылечишь, я освобожу тебя от убиения и позволю тебе пожелать от меня". - "О владыка, - сказал Hyp ад-Дин, - прикажи расковать мне руки". И везирь приказал его освободить, и тогда Hyp ад-Дин поднялся, взял свежевыдутого стекла, истолок его в порошок, взял негашеной извести и смешал с луковой водой, и затем он приложил все это к глазам коня и завязал их, думая: "Теперь его глаза провалятся, и меня убьют, и я избавлюсь от этой гнусной жизни". И Hyp ад-Дин проспал эту ночь с сердцем, свободным от нашептываний заботы, и взмолился великому Аллаху, говоря: "О господин, мудрость твоя такова, что избавляет от просьб".

А когда наступило утро и засияло солнце над холмами и долинами, везирь пришел в конюшню, и снял повязку с глаз коня, и посмотрел на них, и увидел, что это прекраснейшие из красивых, глаз по могуществу владыки открывающего. И тогда везирь сказал Hyp ад-Дину: "О мусульманин, я не видел в мире подобного тебе по прекрасному умению! Клянусь Мессией и истинной верой, ты удовлетворил меня крайним удовлетворением, - ведь бессильны были излечить этого коня все коновалы в нашей стране". И потом он подошел к Hyp ад-Дину и освободил его от цепей своей рукой, а затем одел его в роскошную одежду, и назначил его надзирателем над своими конями, и установил ему довольствие и жалованье, и поселил его в комнате над конюшней.

А в новом дворце, который везирь выстроил для Ситт-Мариам, было окно, выходившее на дом везиря и на комнату, в которой поселился Hyp ад-Дин. И Hyp ад-Дин просидел несколько дней за едой и питьем, и он наслаждался, и веселился, и приказывал, и запрещал слугам, ходившим за конями, и всякого из них, кто пропадал и не задавал корму коням, привязанным в том стойле, где он прислуживал, Hyp ад-Дин валил и бил сильным боем и накладывал ему на ноги железные цепи. И везирь радовался на Hyp ад-Дина до крайности, и грудь его расширилась и расправилась, и не знал он, к чему приведет его дело, а Нур ад-Дин каждый день спускался к коням и вытирал их своей рукой, ибо знал, как они дороги везирю и как тот их любит.

А у кривого везиря была дочь, невинная, до крайности прекрасная, подобная убежавшей газели или гибкой ветке. И случилось, что она в какой-то день сидела у окна, выходившего на дом везиря и на помещение, где был Нур ад-Дин, и вдруг она услышала, что Нур ад-Дин поет и сам себя утешает в беде, произнося такие стихи:

 О мой хулитель, одаренный благом 
 Спокойствия, вкушающий покой. 
 И ты б сказал, когда бы горьким ядом 
 Испил судьбу, беду, позор мирской: 
 Ах, от любви и от ее мученья 
 Горит душа, как будто в заточенье! 
 Тебя судьбы коварство пощадило, 
 Тебя ее удары обошли, 
 Так не брани того, кому судила 
 Судьба рыдать и говорить в пыли: 
 Ах, от любви и от ее мученья 
 Горит душа, как будто в заточенье! 
 Будь друг влюбленного, а не обидчик, 
 Его от злых упреков излечи, 
 Гляди и, страсть его не увеличив, 
 Ему страданий бремя облегчи. 
 Ах, от любви и от ее мучений 
 Горит душа, как будто в заточенье! 
 Я был среди других на всех похожим, 
 Из бессердечных был, из их числа, 
 И жил я под благословеньем божьим, 
 Пока любовь меня не позвала. 
 Ах, от любви и от ее мученья 
 Горит душа, как будто в заточенье! 
 Тот только знает, что есть униженье, 
 Любовь безумство, горе и тоска, 
 Чей ум уже в полууничтоженье 
 И чье питье - два горькие глотка. 
 Ах, от любви и от ее мученья и 
 Душа горит, как будто в заточенье! 
 О, сколько глаз не знают сна во мраке?! 
 О, сколько век покоя лишены. 
 А на щеках извилистые знаки 
 Неутомимых слез проведены. 
 Ах, от любви и от ее мученья 
 Горит душа, как будто в заточенье! 
 Их, безутешных, жаждущих друг друга, 
 Минует сон, пугаясь их страстей. 
 Любовь одела их в плащи недуга, 
 Сон прогнала, исполнила скорбей. 
 Ах, от любви и от ее мученья 
 Горит душа, как будто в заточенье! 
 Терпенья нету, - кости истончились, 
 Здоровье со слезами утекло. 
 Мне кажется - на свете замутилось 
 Все то, что было ясно и светло. 
 Ах, от любви и от ее мученья 
 Горит душа, как будто в заточенье! 
 Беда тому, кто под крылами ночи 
 Томится и тоскует так, как я. 
 Упал он в море, волны все жесточе, 
 Должна погибнуть утлая ладья. 
 Ах, от любви и от ее мученья 
 Горит душа, как будто в заточенье! 
 Блажен, кто обойден любовной мукой, 
 Блажен, кто спасся от ее оков, 
 Кто не истерзан страстью и разлукой. 
 Спокойный и влюбленный - где таков? 
 Ах, от любви и от ее мученья 
 Душа горит, как будто в заточенье! 
 О боже, помоги мне стать счастливым, 
 Меня в моей печали не забудь 
 И сделай твердым, сделай терпеливым, 
 И пособи, и милосердным будь. 
 Ах, от любви и от ее мученья 
 Горит душа, как будто в заточенье!

И когда Hyp ад-Дин завершил свои последние слова и окончил свои нанизанные стихи, дочь везиря сказала про себя: "Клянусь Мессией и истинной верой, этот мусульманин - красивый юноша, но только он, без сомнения, покинутый влюбленный. Посмотреть бы возлюбленную этого юноши, красива ли, как он, и испытывает ли она то же, что этот юноша, или нет? Если его возлюбленная красива, как и он, то этот юноша имеет право лить слезы и сетовать на любовь, а если его возлюбленная не красавица, то погубил он свою жизнь в печалях и лишен вкуса наслаждения..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот восемьдесят восьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что дочь везиря говорила про себя: "Если его возлюбленная красива, этот юноша имеет право лить слезы, а если его возлюбленная не красива, он загубил свою жизнь в печалях". А Мариам-кушачницу, жену везиря, перевели во дворец накануне этого дня, и дочь везиря увидела по ней, что у нее стеснилась грудь, и решила пойти к ней и рассказать о деле этого юноши и о том, какие она слышала от него стихи, и не успела она до конца подумать об этих словах, как Ситт-Мариам, жена ее отца, прислала за ней, чтобы она развлекла ее разговором. И девушка пошла к ней и увидела, что грудь Мариам стеснилась, и слезы текут у нее по щекам, и она плачет сильным плачем, больше которого нет.

"О царевна, - сказала ей дочь везиря, - не печалься, и пойдем сейчас к окну дворца, - у нас в конюшне есть красивый юноша со стройным станом и сладкою речью, и, кажется, он покинутый влюбленный". - "По какому признаку ты узнала, что он покинутый влюбленный?" - спросила Ситт-Мариам. И дочь везиря сказала: "О царевна, я узнала это потому, что он говорит касыды и стихи в часы ночи и часы дня". И Ситт-Мариам подумала про себя: "Если слова дочери везиря истинны, то это примета огорченного, несчастного Али-Hyp ад-Дина. Узнать бы, он ли тот юноша, про которого говорит дочь везиря!" И тут усилилась любовь Ситт-Мариам, ее безумие, волнение и страсть, и она поднялась в тот же час и минуту, и, подойдя с дочерью везиря к окну, посмотрела в него и увидела, что тот юноша - ее возлюбленный и господин Hyp ад-Дин. И она пристально всмотрелась в него и узнала его как следует, но только он был больной от великой любви к ней и влюбленности в нее и от огня страсти, мук разлуки и безумия любви и тоски и сильно исхудал. И он начал говорить и сказал:

 Сердце пленено, глаза в неволе, 
 И у них заступников нет боле. 
 В плаче и в тоске неумолимой, 
 В страсти и в печали о любимой, 
 В слове: "Как мне быть в моей заботе!" - 
 Восемь свойств любимой вы найдете. 
 Назову к ним шесть и пять в придачу. 
 Слушайте, как говорю и плачу: 
 Мысли, вздохи, боль, воспоминанья, 
 Страсти, безнадежность и страданье. 
 Брошенность, безумство, беспокойство, 
 Горе, беды, - вот все эти свойства. 
 Уж мое терпенье истощилось. 
 Гибель для меня - господня милость. 
 Страсть моя растет, мне нет покоя. 
 Ты, кто спрашиваешь - что такое 
 Огнь в груди, который полыхает? - 
 Знай, что он в слезах не затухает. 
 Утопаю я в морях рыданий 
 И горю от неземных страданий. 

И, увидев своего господина Hyp ад-Дина и услышав его разбивающие сердце стихи и дивные слова, Ситт-Мариам убедилась, что это он, но скрыла это от дочери везиря, сказав ей: "Клянусь Мессией и истинной верой, я не думала, что тебе ведомо о стеснение моей груди!"

А затем она в тот же час и минуту поднялась, и отошла от окна, и вернулась на свое место, и дочь везиря ушла к себе. И Ситт-Мариам выждала некоторое время, и вернулась к окну, и, сев у окна, стала смотреть на своего господина Hyp ад-Дина и вглядываться в его тонкость и нежность его свойств, и увидела она, что он подобен луне, когда она становится полной в четырнадцатую ночь, но только он вечно печален и струит слезы, так как вспоминает о том, что минуло. И он произносит такие стихи:

 Я ждал свиданья, думал, что оно: 
 Бессрочно. Нет! Страдать мне суждено. 
 И слез потоки с морем в состязанье. 
 Лишь от хулителей таю рыданья. 
 Разлуки вестник! Если бы я мог, 
 Ему язык без жалости отсек. 
 Виню я дни за их насмешку злую, 
 На их нерасторопность негодую. 
 К кому идти - лишь ты мне дорога? 
 Я сердце шлю - оно тебе слуга. 
 Кто оскорбительницу обуздает 
 За то, что своевольно унижает? 
 Я дал ей душу, чтобы берегла, 
 Но вся судьба разорена дотла. 
 Я жизнь свою истратил на страданья, 
 Хотя б в награду получить свиданье! 
 Газель моя, властительница сил, 
 Довольно расставаний я вкусил. 
 Лицо твое - всей красоты слиянье, 
 Грех на тебе - что я на расстоянье. 
 Зачем я отдал сердце на постой, 
 Сам виноват, что разлучен с тобой. 
 Струятся слезы бурною рекою, 
 Пойду за ними, ибо нет покоя, 
 И умереть лишь потому боюсь. 
 Что навсегда с надеждой расстаюсь. 

И когда Мариам услышала от Hyp ад-Дина, влюбленного, покинутого, это стихотворение, пришло к ней из-за его слов сострадание, и она пролила из глаз слезы и произнесла такие стихи:

 Свиданья я просила: вот оно, 
 Но я нема, я смущена жестоко. 
 И потому не произнесено 
 Ни одного готового упрека. 

И Hyp ад-Дин, услышав слова Ситт-Мариам, узнал ее, и заплакал сильным плачем, и воскликнул: "Клянусь Аллахом, это звук голоса Ситт-Мариам - кушачницы - без сомнения и колебания и метания камней в неведомое..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот восемьдесят девятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Hyp ад-Дин, услышав, что Мариам произносит стихи, воскликнул про себя: "Поистине, это звук голоса Ситт-Мариам, без сомнения и колебания и метания камней в неизвестное! Посмотреть бы, правильно ли мое предположение, действительно ли это она или кто-нибудь другой!" И потом усилилась печаль Hyp ад-Дина, и он заохал, и произнес такие стихи:

 Когда я увидал хулителя любви, 
 Любовь нашла простор и растеклась в крови. 
 Но я не попрекнул любимую ни словом. 
 Несчастный, не умел казаться я суровым. 
 Хулитель произнес: "Так что же ты молчишь! 
 Как подобает, с ней зачем не говоришь?" 
 И я ему в ответ: "Не понимая нас, 
 Влюбленных, для кого советы ты припас? 
 Ведь первый знак любви, когда, лишаясь речи, 
 Возлюбленный молчит при долгожданной встрече".

А когда он окончил свои стихи, Ситт-Мариам принесла чернильницу и бумаги и написала в ней после священных слов: "А затем - привет на тебе Аллаха и милость его и благословенье! Сообщаю тебе, что невольница Мариам тебя приветствует и что велика по тебе ее тоска, и вот ее послание к тебе. В минуту, когда эта записка попадет к тебе в руки, тотчас же и немедленно поднимайся и займись тем, чего Мариам от тебя хочет, с крайней заботой и берегись ослушаться ее или заснуть. Когда пройдет первая треть ночи (а этот час - самое счастливое время), у тебя не будет иного дела, кроме как оседлать обоих коней и выйти с ними за город, и всякому, кто спросит: "Куда ты идешь?" - отвечай: "Я иду их поводить". Если ты так скажешь, тебя не задержит никто: жители этого города уверены, что ворота заперты".

И потом Ситт-Мариам завернула записку в шелковый платок и бросила ее Hyp ад-Дину из окна, и Hyp ад-Дин взял ее, и прочитал, и понял, что в ней содержится, и узнал почерк Ситт-Мариам. И он поцеловал записку, и приложил ее ко лбу между глаз, и вспомнил былую приятную близость, и пролил слезы из глаз.

А потом Hyp ад-Дин, когда опустилась над ним ночь, занялся уборкой коней и выждал, пока прошла первая треть ночи, и тогда в тот же час и минуту подошел к копям и положил на них два седла из лучших седел, а затем вывел их из ворот конюшни и запер ворота и, дойдя с конями до городских ворот, сел, ожидая Ситт-Мариам.

Вот то, что было с Hyp ад-Дином. Что же касается царевны Мариам, то она в тот же час и минуту направилась в помещение, приготовленное для нее во дворце, и увидела, что кривой везирь сидит в этом помещении, опершись на подушку, набитую перьями страуса (а он совестился протянуть к Ситт-Мариам руку или заговорить с нею). И, увидав его, Ситт-Мариам обратилась в сердце к своему господу и сказала: "О боже, не дай ему достигнуть со мною желаемого и не суди мне стать нечистой: после чистоты!" А потом она подошла к везирю, и выказала к нему дружбу, и села подле него, и приласкала его, и сказала: "О господин мой, что это ты от нас отворачиваешься? Высокомерие ли это с твоей стороны и надменность ли к нам? Но говорит сказавший ходячую поговорку: "Когда приветствие не имеет сбыта, приветствуют сидящие стоящих". И если ты, о господин мой, не подходишь ко мне и не заговариваешь со мною, тогда я подойду к тебе и заговорю с тобой". - "Милость и благодеяние - от тебя, о владеющая землею и вдоль и поперек, и разве я не один из твоих слуг и ничтожнейших твоих прислужников? - ответил везирь. - Мне только совестно посягнуть на возвышенную беседу с тобой, о жемчужина бесподобная, и лицо мое перед тобой глядит в землю". - "Оставь эти слова и принеси нам еду и напитки", - сказала царевна.

И тогда везирь кликнул своих невольниц и евнухов и велел им принести скатерть, на которой было то, что ходит, и летает, и плавает в морях: ката, перепелки, птенцы голубей, молочные ягнята и жирные гуси, и были там подрумяненные куры и кушанья всех форм и видов. И Ситт-Мариам протянула руку к скатерти, и стала есть, и начала класть везирю в рот куски пальцами и целовать его в губы, и они ели до тех пор, пока не насытились едою, а потом они вымыли руки, и евнухи убрали скатерть с кушаньем и принесли скатерть с вином. И Мариам стала наливать, и пить, и поить везиря, и она служила ему как подобает, и сердце везиря едва не улетело от радости, и его грудь расширилась и расправилась. И когда разум везиря исчез для истины и вино овладело им, царевна положила руку за пазуху и вынула кусок крепкого магрибинского банджа - такого, что, если бы почуял малейший его запах слон, он бы проспал от года до года (Мариам приготовила его для подобного часа), и затем она отвлекла внимание везиря, и растерла бандж в кубке, и, наполнив кубок, подала его везирю. И ум везиря улетел от радости, и не верилось ему, что царевна предлагает ему кубок, и он взял кубок и выпил его, и едва утвердилось вино у него в желудке, как он тотчас же упал на землю, поверженный.

И тогда Ситт-Мариам поднялась на ноги и, направившись к двум большим мешкам, наполнила их тем, что легко весом и дорого стоит из драгоценных камней, яхонтов и всевозможных дорогих металлов, а потом она взяла с собой немного съестного и напитков и надела доспехи войны и сечи, снарядившись и вооружившись. И она взяла с собой для Hyp ад-Дина, чтобы порадовать его, роскошные царственные одежды и набор покоряющего оружия, а затем подняла мешки на плечи и вышла из дворца (а она обладала силой и отвагой) и отправилась к Hyp ад-Дину.

Вот то, что было с Мариам. Что же касается Hyp ад-Дина..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала ночь, дополняющая до восьмисот девяноста, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Мариам, выйдя из дворца, отправилась к Hyp ад-Дину (а она обладала силой и отвагой).

Вот то, что было с Мариам. Что же касается Hyp ад-Дина..." влюбленного, несчастного, то он сидел у ворот города, ожидая Мариам, и поводья коней были у него в руке, и Аллах (велик он и славен!) наслал на него сон, и он заснул - слава тому, кто не спит! И цари островов в то время не жалели денег на подкуп за кражу тех двух коней или одного из них, и в те дни существовал один черный раб, воспитавшийся на островах, который умел красть коней, и цари франков подкупили его большими деньгами, чтобы он украл одного коня, и обещали, если он украдет обоих, подарить ему целый остров и наградить его роскошной одеждой. И этот раб долгое время кружил по городу Афрандже, прячась, но не мог взять коней, пока они были у царя, а когда царь подарил копей кривому везирю и тот перевел их к себе в конюшню, раб обрадовался сильной радостью и стал надеяться их взять. И он воскликнул: "Клянусь Мессией и истинной верой, я их украду!"

И он вышел, в ту самую ночь, и направился к конюшие, чтобы украсть коней, и когда он шел по дороге, он вдруг бросил взгляд и увидел Hyp ад-Дина, который спал, держа поводья коней в руке. И раб снял поводья с головы коней и хотел сесть на одного из них и погнать перед собой другого, и вдруг подошла Ситт-Мариам, неся мешки на плече. И она подумала, что раб - это Hyp ад-Дип, и подала ему один мешок, и раб положил его на коня, а потом Мариам подала ему второй мешок, и он положил его на другого коня, а сам молчал, и Мариам думала, что это Hyp ад-Дин. И они выехали за ворота города, а раб все молчал, и Мариам сказала ему: "О господин мой Hyp ад-Дин, отчего ты молчишь?" И раб обернулся, сердитый, и сказал: "Что ты говоришь, девушка?" И Мариам, услышав бормотанье раба, узнала, что это не речь Hyp ад-Дина, и тогда она подняла голову, и посмотрела на раба, и увидела, что у него ноздри как кувшины. И когда Мариам посмотрела на раба, свет стал перед лицом ее мраком, и она спросила его: "Кто ты будешь, о шейх сыновей Хама, и как твое имя среди людей?" - "О дочь скверных, - сказал раб, - мое имя - Масуд, что крадет коней, когда люди спят". И Мариам не ответила ему ни одним словом, но тотчас же обнажила меч и ударила его по плечу, и меч вышел, сверкая, через его связки. И раб упал на землю, поверженный, и стал биться в крови, и поспешил Аллах послать его душу в огонь (а скверное это обиталище!).

И тогда Ситт-Мариам взяла коней и села на одного из них, а другого схватила рукой и повернула вспять, чтобы найти Hyp ад-Дина. И она нашла его лежащим в том месте, где она условилась с ним встретиться, и поводья были у него в руке, и он спал, и храпел во сне, и не отличал у себя рук от ног. И Мариам сошла со спины коня и толкнула Hyp ад-Дина рукой, и тот пробудился от сна, испуганный, и воскликнул: "О госпожа, слава Аллаху, что ты пришла благополучно!" - "Вставай, садись на этого коня и молчи!" - сказал ему Мариам. И Hyp ад-Дин поднялся и сел на коня, а Ситт-Мариам села на другого коня, и они выехали из города и проехали некоторое время, и потом Мариам обернулась к Hyp ад-Дину и сказала: "Разве не говорила я тебе: "Не спи!" Ведь не преуспевает тот, кто спит". - "О госпожа, - воскликнул Hyp ад-Дин, - я заснул только потому, что прохладилась моя душа, ожидая свиданья с тобой! А что случилось, о госпожа?" И Мариам рассказала ему историю с рабом от начала до конца, и Hyp ад-Дин воскликнул: "Слава Аллаху за благополучие!"

И затем они старались ускорить ход, вручив свое дело милостивому, всеведущему, и ехали, беседуя, пока не доехали до раба, которого убила Ситт-Мариам. И Hyp ад-Дин увидел его, валявшегося в пыли, подобного ифриту, и Мариам сказала Hyp ад-Дину: "Сойди на землю, обнажи его от одежд и возьми его оружие". - "О госпожа, - сказал Hyp ад-Дин, - клянусь Аллахом, я не могу сойти со спины коня, встать около этого раба и приблизиться к нему!" И он подивился обличию раба и поблагодарил Ситт-Мариам за ее поступок, изумляясь ее смелости и силе ее сердца. И они поехали и ехали жестоким ходом остаток ночи, а когда наступило утро, и засияло светом, и заблистало, и распространилось солнце над холмами, они достигли обширного луга, где паслись газели, и края его зеленели, и плоды на нем всюду поспели. И цветы там были как брюхо змеи, и укрывались на лугу птицы, и ручьи текли на нем, разнообразные видом.

И Ситт-Мариам с Hyp ад-Дином остановились, чтобы отдохнуть в этой долине..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот девяносто первая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Ситт-Мариам с Hyp ад-Дином остановились в этой долине, они поели ее плодов и напились из ее ручьев, и пустили коней поесть на пастбище, и кони поели и попили в этой долине. И Hyp ад-Дин с Мариам сели и начали беседовать и вспоминать обо всем и о том, что с ними случилось, и всякий из них сетовал другому на то, какие он испытал мучения в разлуке и что он перенес в тоске и отдалении. И когда они так сидели, вдруг поднялась пыль, застилая края неба, и они услышали ржание коней и бряцание оружия.

А причиною этого было вот что. Когда царь выдал свою дочь замуж за везиря, и тот вошел к ней в ту же ночь, и настало утро, царь захотел пожелать им доброго утра, как бывает обычно у царей с их дочерьми. И он поднялся, и взял шелковые материи, и стал разбрасывать золото и серебро, чтобы его подхватывали евнухи и прислужницы, и царь до тех пор шел с несколькими слугами, пока не достиг нового дворца, и он увидел, что везирь брошен на постель и не отличает головы от ног. И царь огляделся во дворце направо и налево и не увидел своей дочери, и едва не потерял рассудок от горя. И он велел принести горячей воды, крепкого уксуса и ладана, и когда ему принесли их, смешал все это вместе и впустил везирю в нос. И затем он потряс его, и бандж выпал у него из нутра, точно кусок сыру, и тогда царь впустил смесь везирю в нос второй раз, и тот проснулся. И царь спросил его, что с ним и что с его дочерью Мариям, и везирь сказал ему: "О царь величайший, я ничего о ней не знаю, кроме того, что она своей рукой дала мне выпить кубок вина, и после того я пришел в сознание только сейчас и не знаю, какое с ней было дело".

И когда царь услышал слова везиря, свет стал мраком перед лицом его, и он вытащил меч и ударил им везиря но голове, и меч показался, блистая, между его зубов. А потом царь в тот же час и минуту послал за слугами и конюхами, и когда они явились, потребовал тех двух коней, и слуги сказали: "О царь, кони пропали сегодня ночью, и нага старший тоже пропал вместе с ними. Утром мы нашли все двери отпертыми". - "Клянусь моей религией и тем, что исповедует моя вера, - воскликнул царь, - это дело рук моей дочери и того пленника, что прислуживал в церкви! Он похитил мою дочь в первый раз, и я узнал его истинным образом, и освободил его из моих рук только этот кривой везирь, и ему уже воздано за его поступок!"

И потом царь тотчас же позвал своих трех сыновей - а это были доблестные богатыри, каждый из которых стоил тысячи всадников в пылу битвы и на месте боя и сражения, - и закричал на них, и велел им садиться на коней. И они сели, и царь сел на коня в числе их вместе с избранными своими патрициями, вельможами правления и знатными людьми, и они поехали по следам беглецов и настигли их в той долине.

Когда Мариям увидела их, она поднялась, села на своего коня, подвязала меч и надела доспехи и оружие, а потом она спросила Hyp ад-Дина: "В каком ты состоянии и каково твое сердце в бою, сражении и стычке?" - "Я устойчив в стычке, как устойчив кол в отрубях", - ответил Hyp ад-Дин, а затем он начал говорить и сказал:

 О Марьям, оставь свои упреки 
 И меня не мучай непреклонно, 
 Я не воин, и бледнеют щеки, 
 Если мышь шуршит, кричит ворона. 
 Если мышь скользнет, я мертв от страха, 
 Если ворон закричит, взлетая, 
 От мочи мокра моя рубаха. 
 Это, право, истина святая. 

И когда Мариям услышала от Hyp ад-Дина эти слова и нанизанные стихи, она явила ему смех и улыбку и сказала: "О господин мой Hyp ад-Дин, оставайся на месте, и я избавлю тебя от их зла, хотя бы их было числом столько, сколько песчинок". И она в тот же час и минуту приготовилась, и, сев на спину коня, выпустила из рук конец поводьев, и повернула копье острием вперед, и копь понесся под нею, точно дующий ветер или вода, когда она изливается из узкой трубы. А Мариам была из храбрейших людей своего времени, бесподобная в ее век и столетие, ибо отец научил ее, еще малолеткой, ездить на спине копей и погружаться в море боя темной ночью. И она сказала Hyp ад-Дину: "Садись на коня и будь за моей спиной, а если мы побежим, старайся не упасть, ибо твоего коня не настигнет настигающий".

И когда царь увидел свою дочь Мариам, он узнал ее как нельзя лучше и, обернувшись к своему старшему сыну, сказал ему: "О Бартут, о прозванный Рас аль-Каллут! Это твоя сестра Мариам наверное и без сомнения. Она понеслась на нас и хочет биться с нами и сражаться; выйди же к ней и понесись на нее. Во имя Мессии и истинной веры, если ты ее одолеешь, не убивай ее, не предложив ей христианскую веру, и если она вернется к своей древней вере, приведи ее пленницей, а если она не вернется к ней, убей ее самым скверным убиением и изувечь ее наихудшим способом, а также и того проклятого, который с нею, изувечь самым скверным способом". И Бартут ответил: "Внимание и повиновение!"

И затем он в тот же час и минуту выехал к своей сестре Мариам и понесся на нее, и она встретила его, и поднялась против него, и приблизилась к нему, и подъехала близко. И тогда Бартут сказал ей: "О Мариам, разве недостаточно того, что из-за тебя случилось, когда ты оставила веру отцов и дедов и последовала вере бродящих по землям? (Он подразумевал веру ислама.) Клянусь Мессией и истинной верой, - воскликнул он потом, - если ты не вернешься к вере царей, твоих отцов и дедов, и не пойдешь к ней наилучшим путем, я убью тебя злейшим убийством и изувечу тебя наихудшим образом!" И Мариам засмеялась словам своего брата и воскликнула: "Не бывать, не бывать, чтобы вернулось минувшее или ожил бы умерший! Нет, я заставлю тебя проглотить сильнейшую печаль! Клянусь Аллахом, я не отступлю от веры Мухаммеда, сына Абд-Аллаха, чье наставление всеобъемлюще, ибо это есть истинная вера, и не оставлю правого пути, хотя бы пришлось мне испить чашу смерти..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот девяносто вторая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Мариам сказала своему брату: "Не бывать, чтоб я отступилась от веры Мухаммеда, сына Абд-Аллаха, чье наставление всеобъемлюще, ибо это вера правого пути, хотя бы пришлось мне испить чашу смерти!" И когда услыхал проклятый Бартут от своей сестры эти слова, свет сделался пред лицом его мраком, и показалось ему это дело значительным и великим. И запылал между ними бой, и жестокой стала борьба и схватка, и погрузились они оба в долины, широкие и длинные, и терпели страдания, и устремились на них взоры, и поразила их оторопь. И они гарцевали продолжительное время и долго сражались. И всякий раз как открывал Бартут против своей сестры Мариам какой-нибудь способ боя, она уничтожала его и отражала своим прекрасным искусством, силой своего превосходства, уменьем и доблестью. И они сражались таким образом, пока не сомкнулась над их головами пыль и витязи не скрылись от взоров, и Мариам до тех пор обманывала Бартута и преграждала ему дорогу, пока он не утомился, и пропала тогда его решимость, и разрушилась его твердость, и ослабела его сила. И Мариам ударила его мечом по плечу, и меч вышел, сверкая, через его связки, и поспешил Аллах послать его душу в огонь (а скверное это обиталище!).

И затем Мариам проскакала по полю, на месте боя и сражения, и стала требовать поединка и просить единоборства, и крикнула: "Есть ли боец, есть ли противник? Пусть же не выходит ко мне в сей день ленивый или слабый! Пусть выходят ко мне только богатыри врагов веры, чтобы напоила я их из чаши позорной пытки! О поклонники идолов, обладатели нечестия и непокорства, сегодня день, когда побелеют лица людей веры и почернеют лица тех, кто не верит во всемилостивого". И когда царь увидел, что его старший сын убит, он стал бить себя по лицу, и разорвал на себе одежду, и, кликнув своего среднего сына, сказал ему: "О Бартус, о прозванный Хар ас-Сус, выезжай, о дитя мое, скорее на бой с твоей сестрой Мариам! Отомсти ей за твоего брата Бартута и приведи ее ко мне пленницей, посрамленной, униженной". И Бартус отвечал: "О батюшка, слушаю и повинуюсь!"

И он выступил против своей сестры Мариам и понесся на нее, и Мариам встретила его и понеслась на него, и они начали сражаться сильным боем, сильнее, чем первый бой. И ее второй брат увидел, что он слаб для боя с нею, и захотел убежать и удрать, но не мог из-за ее сильной ярости, ибо всякий раз, как он хотел обратиться в бегство, Мариам приближалась к нему, и подъезжала вплотную, и теснила его. И потом она ударила Бартуса мечом по шее, и меч вышел, сверкая, у него из лопатки, и послала его вслед его брату, и проскакала по боевому полю, на месте боя и сражения, и крикнула: "Где витязи и храбрецы, где кривой и хромой витязь, обладатель искривленной веры?" И тогда царь, отец ее, закричал, с израненным сердцем и оком, слезами разъеденным: "Она убила моего среднего сына, клянусь Мессией и истинной верой!" И потом он кликнул своего меньшого сына и сказал ему: "О Фасьян, о прозванный Сельхас-Сыбьян, выходи, о дитя мое, на бой с твоей сестрой и отомсти за твоих братьев! Сшибись с нею, и счастье либо тебе, либо против тебя. И если ты ее одолеешь, убей ее наихудшим убиением".

И тут выступил против Мариам ее меньшой брат и понесся на нее, и Мариам пошла на него с превосходным искусством, и понеслась на него с прекрасным уменьем, смелостью, знанием боя и доблестью, и крикнула: "О проклятый, о враг Аллаха и враг мусульман, я отправлю тебя вслед твоим братьям, а плох приют нечестивых!" И затем она вытащила меч из ножен и ударила своего брата, перерубив ему шею и руки, и отправила его вслед братьям, и поспешил Аллах послать его душу в огонь (а скверное это обиталище!).

И когда патриции и витязи, которые поехали с отцом царевны, увидели, что три его сына убиты (а они были самые храбрые люди своего времени), в их сердце запал страх перед Ситт-Мариам, и ошеломила их боязнь, и они свесили головы к земле и убедились в своей смерти, уничтожении, унижении и гибели. И сгорели их сердца от гнева в пламени огня, и они повернули спину и положились на бегство. И когда увидел царь, что его сыновья убиты и войска побежали, взяло его недоумение и оторопь, и сгорело его сердце в пламени огня, и он сказал себе: "Поистине, Ситт-Мариам нас уничтожила, и если я подвергну себя опасности и выступлю к ней один, она, может быть, меня одолеет и покорит, и убьет меня гнуснейшим убийством, и изувечит самым скверным образом, как она убила своих братьев, ибо не осталось у нее на нас надежды, и нечего нам желать ее возвращения. И, по-моему, надлежит мне сберечь мою честь и вернуться в мой город".

И потом царь отпустил поводья коня и вернулся в свой город, и когда он оказался у себя во дворце, в его сердце вспыхнул огонь из-за убиения его трех сыновей, бегства его войска и позора его чести. И, не просидев получаса, он потребовал к себе вельмож правления и больших людей царства, и пожаловался им на то, что сделала с ним его дочь Мариам, которая убила своих братьев, и на горе и печаль, им перенесенную, и спросил у вельмож совета. И они все посоветовали ему написать письмо преемнику Аллаха на земле его, повелителю правоверных Харуну ар-Рашиду, и осведомить его об этом деле. И царь написал ар-Рашиду письмо такого содержания: "После привета повелителю правоверных: у нас есть дочь по имени Мариам-кушачница, и испортил ее против нас пленник из пленных мусульман по имени Hyp ад-Дин Али, сын купца Тадж ад-Дина, каирца, и похитил ее ночью, и вышел с нею в сторону своей земли. И я прошу милости владыки нашего, повелителя правоверных, чтобы он написал во все мусульманские земли приказ отыскать ее и прислать к нам с верным посланцем..."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот девяносто третья ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Афранджи написал халифу, повелителю правоверных Харуну ар-Рашиду, письмо, в котором умолял его, прося о своей дочери Мариам, и ходатайствовал о милости написать во все мусульманские страны приказ, чтобы Мариам разыскали и отослали с верным посланцем из слуг его величества, повелителя правоверных. И между прочим в письме заключалось: "А за помощь нам в этом деле мы назначим вам половину города Румы великой, чтобы вы строили там мечети для мусульман, и будет вам доставляться его подать".

И после того как царь написал это письмо, по совету знатных людей своего царства и вельмож правления, он свернул его и позвал везиря, который был назначен везирем вместо кривого везиря, и приказал ему запечатать письмо царской печатью, и вельможи правления тоже припечатали его, поставив на нем сначала подпись своей руки. А потом царь сказал своему везирю: "Если ты приведешь ее, тебе будет от меня надел двух эмиров, и я награжу тебя одеждой с двумя нашивками". И он отдал везирю письмо и приказал ему отправиться в город Багдад, Обитель Мира, и вручить письмо повелителю правоверных из рук в руки.

И везирь выехал с посланием и ехал, пересекая долины и степи, пока не достиг города Багдада. И, вступив в город, везирь провел там три дня, устраиваясь и отдыхая, а потом он спросил, где дворец повелителя правоверных Харуна ар-Рашида, и ему указали его. И, достигнув дворца, везирь попросил у повелителя правоверных разрешения войти, и халиф разрешил ему. И везирь вошел к ар-Рашиду и, поцеловав перед ним землю, подал ему письмо от царя Афранджи и с ним диковинные подарки и редкости, подходящие для повелителя правоверных. И когда халиф развернул письмо и прочитал его и понял его содержание, он тотчас же велел своим везирям написать письмо во все мусульманские страны, и они это сделали, и изъяснили в письмах облик Мариам и облик Hyp ад-Дина, и обозначили его имя и ее имя, и упомянули, что они беглецы, так что всякий, кто их обнаружит, пусть схватит их и отошлет к повелителю правоверных. И они предостерегли наместников, чтобы им не оказали в этом промедления, беспечности или небрежения. И затем письма запечатали и разослали с гонцами к наместникам, и те поспешили с исполнением приказа и принялись искать во всех городах тех, у кого был указанный облик.

Вот что было с этими правителями и их подчиненными. Что же касается Hyp ад-Дина каирского и Мариам-кушачницы, дочери царя Афранджи, то после бегства царя и его войска они в тот же час и минуту сели на коней и направились в страны Сирии, и охранил их Аллах, и они достигли города Дамаска. А объявления о розыске, которые разослал халиф, опередили их в Дамаске на один день, и эмир Дамаска узнал, что ему приказано схватить обоих беглецов, когда он их найдет, и доставить их к халифу.

И когда был день их прибытия в Дамаск, подошли к ним соглядатаи и спросили их, как их имена, и беглецы сказали правду и рассказали свою историю и все, что с ними случилось, и их узнали, и схватили, и взяли, и привели их к эмиру Дамаска, и тот отправил их к халифу в город Багдад, Обитель Мира.

И по прибытии туда попросили разрешения войти к повелителю правоверных Харуну ар-Рашиду, и тот позволил, и прибывшие вошли, и поцеловали землю меж его руками, и сказали: "О повелитель правоверных, эта девушка - Мариам-кушачница, дочь царя Афранджи, а это - Hyp ад-Дин, сын купца Тадж ад-Дина каирского, пленник, который испортил ее против воли ее отца, и украл ее из его страны и царства, и уехал с нею в Дамаск, Мы нашли их, когда они вступили в Дамаск, и спросили их, как их зовут, и они ответили нам правду, и тогда мы привели и доставили их к тебе".

И повелитель правоверных взглянул на Мариам и увидел, что она стройна ростом и станом, говорит ясной речью, красавица среди людей своего времени, единственная в свой век и столетие, и обладает сладостным языком, твердым духом и сильным сердцем. И когда Мариам подошла к халифу, она поцеловала землю перед ним и пожелала ему вечной славы и счастья и прекращения бед и напастей, И халифу понравилась красота ее стана, нежность ее речи и быстрота ее ответов, и он спросил ее: "Ты ли - Мариам-кушачница. дочь царя Афранджи?" И Мариам ответила: "Да, о повелитель правоверных и имам единобожников, охранитель в боях веры и сын дяди господина посланных". И тогда халиф обернулся и увидел, что Али Hyp ад-Дин - красивый юноша, прекрасно сложенный, подобный светящейся луне в ночь ее полноты, и спросил его: "Ты - Hyp ад-Дин, пленник, сын купца Тадж ад-Дина каирского?" И Hyp ад-Дин ответил: "Да, о повелитель правоверных и опора всех к нему направляющихся". - "Как ты похитил эту женщину из царства ее отца и убежал с oнею?" - спросил халиф, И Hyp ад-Дин принялся рассказывать ему обо всем, что с ним случилось, с начала до конца, и, когда он кончил свой рассказ, халиф удивился всему этому до крайней степени, и его охватил от удивления великий восторг, и он воскликнул: "Сколь много приходится терпеть мужам!.."

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Когда же настала восемьсот девяносто четвертая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что когда халиф Харун ар-Рашид спросил Hyp ад-Дина о его истории и тот рассказал ему все, что с ним случилось, от начала до конца, халиф до крайности удивился этому и воскликнул: "Сколь много приходится терпеть мужам! - а потом обратился к Ситт-Мариам и сказал ей: - О Мариам, знай, что твой отец, царь Афранджи, написал нам о тебе. Что ты скажешь?" - "О преемник Аллаха на земле его, поддерживающий установления его пророка и предписания его! - ответила Мариам. - Да увековечит Аллах над тобою счастье и да защитит тебя от бед и напастей! Ты - преемник Аллаха на земле его! Я вступила в вашу веру, ибо она есть вера твердо стоящая, истинная, и оставила религию нечестивых, которые говорят ложь о Мессии, и стала верующей в Аллаха великодушного, и считаю правдой то, с чем пришел его милосердый посланник. Я поклоняюсь Аллаху (слава и величие ему!), объявляю его единым богом, падаю перед ним ниц, в смирении, и прославляю его, и я говорю, стоя перед халифом: "Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммед - посол Аллаха; послал он его с наставлением на правый путь и верою истинной, чтобы поставил он ее превыше всякой веры, хотя бы было это отвратительно многобожникам. И разве дозволено тебе, о повелитель правоверных, внять письму царя еретиков и отослать меня в страну нечестивых, которые предают товарищей владыке всезнающему, и возвеличивают крест, и поклоняются идолам, и веруют в божественность Исы, хотя он сотворен? И если ты сделаешь со мной это, о преемник Аллаха, я уцеплюсь за твою полу в день смотра перед Аллахом и пожалуюсь на тебя сыну твоего дяди, посланнику Аллаха (да благословит его Аллах и да приветствует!), в тот день, когда не поможет ни имущество, ни сыновья никому, кроме тех, кто пришел к Аллаху с сердцем здравым".

И повелитель правоверных воскликнул: "О Мариам, сохрани Аллах, чтобы я когда-нибудь это сделал! Как возвращу я женщину-мусульманку, объявляющую единым Аллаха и посланника его, к тому, что запретил Аллах и его посланник?" И Мариам воскликнула: "Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мухаммед - посол Аллаха!" И повелитель правоверных молвил: "О Мариам, да благословит тебя Аллах и да умножит руководство тобой на пути к исламу! Раз ты стала мусульманкой, объявляющей Аллаха единым, - у нас появился перед тобой обязательный долг, и заключается он в том, что я не допущу с тобою никогда крайности, хотя бы мне дали за тебя полную землю драгоценностей и золота. Успокойся же душою и прохлади глаза, и пусть твоя грудь расправится и твое сердце будет спокойно. Согласна ли ты, чтобы этот юноша, Али-каирец, был тебе мужем, а ты ему женой?" - "О повелитель правоверных, - сказала Мариам, - как мне не согласиться, чтобы он был милостив ко мне крайней милостью? И, в довершение милости ко мне, он из-за меня подвергал свою душу опасности много раз".

И выдал тогда Мариам замуж за Hyp ад-Дина владыка наш, повелитель правоверных, и сделал ей приданое, и призвал кади, и свидетелей, и вельмож правления к присутствию в день замужества и при писании записи, и был это день многолюдный.

А затем после этого повелитель правоверных в тот же час и минуту обратился к везирю царя румов, который в это время был тут, и спросил его: "Слышал ли ты ее слова? Как я отошлю ее к ее нечестивому отцу, когда она мусульманка, единобожница? Ведь, может быть, он причинит ей зло и будет груб с нею, тем более что она убила его сыновей, и я понесу ее грех в день воскресения. А сказал ведь Аллах великий: "И не установил Аллах нечестивым против мусульман пути". Возвращайся же к твоему царю и скажи ему: "Отступись от этого дела".

А этот везирь был глупый, и он сказала халифу: "О повелитель правоверных, клянусь Мессией и истинной верой, мне невозможно возвратиться без Мариам, хотя бы и была она мусульманкой, так как, если я вернусь к ее отцу без нее, он убьет меня". И халиф воскликнул: "Возьмите этого проклятого и убейте его!"

И потом он велел отрубить проклятому везирю голову и сжечь его, и Ситт-Мариам сказала: "О повелитель правоверных, не марай твоего меча кровью этого проклятого!" И она обнажила меч и, ударив им везиря, отмахнула ему голову от тела, и пошел он в обитель гибели, и приют ему - геенна (а скверное это обиталище!). И халиф удивился твердости руки Мариам и силе ее духа, и он наградил Hyp ад-Дина роскошной одеждой, и отвел Мариам с Hyp ад-Дином помещение во дворце, и назначил им выдачи, и жалованье, и кормовые, и велел отнести к ним все, что было нужно из одежд, ковров и дорогой посуды.

И они провели в Багдаде некоторое время, живя сладостной и приятнейшей жизнью, а потом Hyp ад-Дин затосковал по отцу и матери, и рассказал об этом халифу, и попросил у него позволения отправиться в свою страну и посетить близких. И он позвал Мариам и привел ее пред лицо халифа, и тот разрешил ему поехать и наделил его дарами и дорогими редкостями. И он поручил

Мариам и Hyp ад-Дина друг другу и велел написать эмирам Каира Охраняемого и тамошним ученым и вельможам, чтобы они заботились о Hyp ад-Дине, его родителях и невольнице и оказывали им крайнее уважение.

И когда дошли вести об этом до Каира, купец Тадж ад-Дин обрадовался возвращению своего сына Hyp ад-Дина, и его мать тоже обрадовалась этому до крайности. И вышли ему навстречу знатные люди, эмиры и вельможи правления, вследствие наказа халифа, и они встретили Hyp ад-Дина. И был это день многолюдный, прекрасный и дивный, когда встретился любящий с любимым и соединился ищущий с искомым, и начались пиршества - каждый день у одного из эмиров. И все обрадовались их прибытию великой радостью и оказывали им уважение, все возвышающееся, и когда встретился Hyp ад-Дин со своим отцом и матерью, они обрадовались друг другу до крайней степени, и прошли их заботы и огорчения.

И так же обрадовались они Ситт-Мариам и оказали ей крайнее уважение, и стали прибывать к ним подарки и редкости от всех эмиров и больших купцов, и испытывали они каждый день новое наслаждение и радость большую, чем радость в праздник.

И они прожили в постоянной радости, наслаждении и обильном и веселящем благоденствии за едой, питьем, развлечениями и увеселениями некоторое время, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний, опустошающая дома и дворцы и населяющая утробы могил. И были они перенесены из дольней жизни к смерти и оказались в числе умерших. Да будет же слава живому, который не умирает и в чьей руке ключи видимого и невидимого царства!"

предыдущая главасодержаниеследующая глава



Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru

При копировании материалов проекта обязательно ставить ссылку на страницу источник:

http://litena.ru/ "Litena.ru: Библиотека классики художественной литературы 'Литературное наследие'"