Повесть о верной Чхунхян, не имевшей себе равных ни прежде, ни теперь
Рассказывают, что во времена государя Инджо из династии Ли у правителя города Намвона провинции Чолладо был сын шестнадцати лет. Красивый, как знаменитый Ду Му, с лицом прекрасным, словно чистый нефрит, он к тому же и стихи писал, как прославленный китайский поэт Ли Бо. Все дни юноша проводил в комнате для занятий и усердно учился.
Стояла чудесная пора цветения ив - благоуханная весна. Ликовало все живое - даже травы и деревья. У барсука появилось четверо внучат, а жаба вывела детенышей - вот какое это было время! И юношу охватили весенние чувства, он позвал слугу, чтобы пойти полюбоваться природой.
- Я хотел бы осмотреть места, которыми славится твоя провинция, расскажи мне о самых красивых!
- Говорят, будто великолепный вид открывается с башни Пубённу в Пхеньяне, хвалят храм Мэвольдан в Хэджу, башню Чхусонну в Чинджу, террасу Кёнпходэ в Канныне, монастырь Наксанса в Янъяне, бухту Самильпхо в Когёне, беседку Чхонсок-чон в Тхончхоне, башню Чуксору в Самчхоке, беседку Вольсон-джон в Пхёнхва, беседку Манъянджон в Ульджине и беседку Чхонганджон в Кансоне. Но особенно славится по всем восьми провинциям необыкновенной красоты пейзаж, которым можно полюбоваться с нашей башни Кванхаллу; место это по красоте уступает лишь Цзяннани.
- Если это на самом деле так, как ты говоришь, - сказал юноша, - давай отправимся к башне Кванхаллу! Хочу насладиться прекрасными видами.
Вслед за слугой он весело зашагал по дороге. Он ступал легко, будто ласточка, порхающая под весенним ветерком среди нежных ив. Приблизившись к башне Кванхаллу, юноша обошел ее вокруг, потом подозвал слугу:
- Какой великолепный вид! Зачем нам стремиться к прославленной Юэянской башне и террасе Фениксов или к пейзажу, который открывается с башни Желтого журавля и с террасы Гусу?
Хитрец-слуга солгал:
- Здесь так красиво, что в ясную погоду, когда рассеиваются туман и облака, сюда спускаются небожители.
- Да, здесь удивительно красиво, - согласился юноша.
Был как раз праздник - пятый день пятой луны. Местная ки-сэн Чхунхян нарядилась, нарумянилась и отправилась покачаться на качелях. С ее прелестным обликом могла бы соперничать лишь красота весны, он затмевал пышное цветение вокруг. Брови дугой - будто темные вершины гор, а белые зубы и алые губы напоминали чуть приоткрывавшийся за ночь бутон персика с каплями холодной росы на лепестках. Волосы - темные тучи - она расчесала гребнем в форме полумесяца с вырезанными на нем драконами, а потом заплела в косы, широкие, как гладильные доски, и завязала фиолетовыми лентами. На ней была накидка из белого шелка, отделанная двойной строчкой, шелковая нижняя кофточка, шелковые же короткие шаровары под верхними шароварами из белого шелка. И еще - нарядная кофточка из тонкого китайского шелка и синяя юбка вся в мелкую складку. На голове - шелковый платок, а на ногах - нитяные носки и лиловые башмачки...
Спереди к волосам были приколоты украшения из бамбука, сзади прическу схватывали золотые шпильки в виде фениксов, на пальце красовалось нефритовое кольцо, в ушах сверкали сережки полумесяцы-ни дать ни взять сокровища из королевских кладовых! А нефритовый ножичек был привязан к поясу пятицветной шелковой нитью, словно знак воинской доблести у генерала, словно колчан у воинов с северных и южных границ!
Как восхитительно поднялась она легкой походкой на зеленые холмы, нарвала букет цветов, искупалась в прозрачной-прозрачной воде у девяти излучин, а потом набрала на берегу гальки и вспугнула иволгу, притаившуюся среди ив! Полная восторга, бродила Чхунхян в дальних горах. В безлюдной чаще нежными нефритовыми ручками ухватилась она за веревки от качелей, и, оттолкнувшись, устремилась ввысь. На лету она постукивала одпа о другую ножками, а когда задевала ветви цветущего персика, его лепестки дождем сыпались на землю. Девушка качалась с таким упоением, что не заметила, как у нее из прически выпала золотая шпилька и с нежным звоном ударилась о камни.
А юноша Ли любовался красотами природы, вспоминал строки стихов и вдруг заметил, что среди зелени какая-то красавица качается на качелях. Он обрадовался и тотчас позвал слугу.
- Что это там такое?
- Где? - спросил слуга.
- Вон там, что это виднеется? Может, это фея спустилась с небес?
- Здесь ведь не священные горы Пэнлай, Фанчжан и Ин-чжоу, - ответил слуга, - как же могла очутиться здесь фея?
- Тогда, быть может, это золото?
- Говорят, "золото встречается на реке Лишуй", - заметил слуга, - а здесь нет Лишуй. Откуда же взяться золоту?
- Может, это нефрит?
- Говорят, что нефрит находят в горах Куньлунь, а это ведь не горы Куньлунь! Как мог попасть сюда нефрит?
- Тогда что же это такое? Не дикая ли роза?
- Ведь здесь нет чистого морского песка, откуда же взяться розе?
- Наверное, это оборотень!
- Тут не крутые скалистые горы, откуда же здесь быть оборотню?
- Так что это, наконец? - разгневался Ли.
- Ах, это, - спохватился слуга. - Да это же Чхунхян - "Весенний аромат". Дочь здешней кисэн Вольмэ.
- Прекрасно, - воскликнул юноша, - раз это певичка, нельзя ли на нее взглянуть? Ну-ка позови ее!
Слуга, причмокнув от удовольствия, наломал целую вязанку дубовых веток и направился к Чхунхян со страшным шумом, чтобы привлечь ее внимание. Подойдя поближе, он козырьком приставил руку к глазам и заорал:
- Чхунхя-я-ян!
Чхунхян испугалась и спрыгнула с качелей. - Кто меня зовет?
- Молодой господин Ли, - ответил слуга. - Важное дело есть! Пойдем скорее!
- Вот негодник! Ты зачем меня напугал? Даже не покачалась вволю. Что тебе за дело, весенний ли я аромат или другой какой?.. Зачем ты наболтал обо мне молодому господину Ли?
- Устроила бы свои качели где-нибудь в укромном местечке, - возразил слуга. - А то вот сын правителя, господин Ли, захотел полюбоваться природой, поднялся на башню Кванхаллу и вдруг видит, что среди зелени твой зад мелькает. Велел сию же минуту тебя позвать. Не пойти никак нельзя! Пусть даже хлынет дождь, господин Ли все равно не уйдет отсюда, теперь для него здесь будто обитель бессмертных! А ты, уж если разоделась в шелка, так не выставляй хоть наружу свою задницу. Молодой господин приклеился глазами к твоей левой ягодице - и забыл обо всем на свете! Разве тебе это не по нраву?
Пришлось Чхунхян подвязать пестрой шелковой лентой свои косы и заколоть на затылке. Нежной нефритовой ручкой она подобрала подол синей шелковой юбки и, прижав его к груди, пошла грациозной походкой. Вслед за слугой ступала она по дороге, залитой солнцем, словно большая черепаха по белому песку, будто ласточка по балке дворца Дамин. Перед входом в башню Чхунхян остановилась и почтительным поклоном приветствовала юношу. А тот, едва глянул на нее - в глазах у него померкло, и он прокричал что было мочи:
- Эй, слуга! Так-то выполняешь приказание? А ну, быстро проведи барышню наверх!
Пришлось Чхунхян подняться на площадку. Усадив ее, юноша обратился к ней с вопросом:
- Сколько тебе лет? Как тебя звать?
И Чхунхян нежным голоском ответила:
- Лет мне дважды по восемь, а звать - Чхунхян.
Юноша улыбнулся.
- Дважды по восемь - значит, шестнадцать. Мне тоже шестнадцать, значит, мы с тобой одногодки! Вот удача! Зовут тебя Весенний аромат, ты прекрасна так же, как и твое имя. До чего ж ты хороша, просто загляденье! Но пройдут годы, и станешь ты вроде совы на трухлявом дереве или одинокого журавля, будешь как бесприютная ласточка на веревке. А когда у тебя день рождения?
- Мой день рождения летом в начале четвертой луны, в восьмой день, в час Мыши, - ответила Чхунхян.
- В четвертой луне? - воскликнул юноша. - Ведь мы с тобой родились в одну и ту же луну, да нам судьбой назначено стать мужем и женой! Досадно только, что день и час не совпадают.
Юноша, сидящий перед Чхунхян, был очень хорош собою - прямо Фань Куай, который на пиру в Хунмэне смерил гневным взглядом Сян Юя и, прищурив глаза, выхватил большой меч и исполнил танец - ну точь-в-точь старый дракон из озера Девяти драконов, который, пробудившись от сна, играет с драгоценной жемчужиной, исполняющей любые желания. Он был как белолобый тигр с темных круч, который утащил собаку и забавляется с ней. Ли не сиделось на месте, и он снова заговорил:
- Я не просто пригласил тебя. Ведь, когда мы жили в Сеуле, я в третью луну, в сезон весеннего ветра - зеленеющих ив и благоуханных цветов, в десятую луну - время осенних ветров и желтых хризантем, все дни проводил в харчевнях да в зеленых теремах, знавал необыкновенных красавиц и смотрел на время, как на легкий танец. А теперь увидел тебя - и все другое перестало для меня существовать. Душа моя пришла в смятение, полна страстными чувствами. Пусть свяжут нас единою нитью Лунный старец, струна от цитры Чжо Вэнь-цзюнь. Соединим свои жизни союзом на сто лет!
Чхунхян, выслушав его, нахмурила тонкие брови-бабочки:
- Хоть я и певичка, но душа моя чиста, как небесные ворота, что у Полярной звезды, и наложницей я не стану! Вы хотите, чтоб мы дали друг другу клятву, но я не могу уступить вашему желанию!
- Мы с тобой, конечно, не сможем исполнить все шесть свадебных церемоний, - снова заговорил юноша, - но наш союз будет настоящим! Не стоит зря терять время, соглашайся!
- А если после того, как я соглашусь, - возразила Чхунхян, - вашему отцу придется уехать в столицу? Ведь вы тоже поедете за ним! Потом женитесь на девице из знатной семьи, и души ваши будут звучать в лад, как гусли с цитрой. Разве вспомните вы тогда о жалкой наложнице вроде меня? Не останется у меня никакой надежды, и буду я одна, неприкаянная, как желудь в собачьей похлебке. Давайте уж лучше этого не делать!
Юноша опять начал ее уговаривать:
- Если даже случится беда и папаша отправится в столицу, неужели я брошу тебя и уеду? Конечно, я должен буду ухаживать за своей матушкой, но ты поедешь вместе со мной в повозке, запряженной парой. Янбан на ветер слов не бросает. Соглашайся скорее!
- Чего там ждать, пока тушь прокиснет или загустеет и ее придется подогревать. Поклянитесь, как в управе, и напишите обещание о том, что никогда меня не забудете!
Юноша обрадовался, разгладил бумагу, растер тушь "слюна дракона" и, обмакнув в нее кисточку из шерсти ласки, одним взмахом написал: "В такой-то год, такую-то луну и день обещаю Чхунхян никогда ее не забыть. Желая полюбоваться природой, я поднялся на башню Кванхаллу и встретил супругу, суженую Небом. Все чувства мои пришли в смятение, и я заключил с ней союз на сто лет. Клянемся умереть, если когда-нибудь случится беда и мы нарушим клятву!"
Чхунхян взяла бумагу, сложила и спрятала в карман.
- Я низкого происхождения. Если пойдут слухи и ваш отец обо всем узнает, мне, одинокой, останется только умереть. Прошу вас, будьте осторожны!
Юноша ответил на это:
- Папаша сам в молодости был гулякой, ходил по зеленым теремам, и хоть сейчас он этого не помнит, но, бывало, захаживал в самые захудалые публичные дома! Так что ты не беспокойся!
Так они беседовали между собой, а под конец юноша спросил:
- А где твой дом?
Чхунхян взмахнула прелестной ручкой.
- Минуете ту горку и еще вон ту, потом опять будет горка, когда пройдете ее, увидите тенистую бамбуковую рощу. Там среди платанов и будет мой дом.
Проводив Чхунхян, юноша вернулся в комнату для занятий, но душа его была полна смятения. Тогда, чтобы успокоиться, он решил заняться книгами, разложил их, но в каждой строчке, в каждом иероглифе он видел только Чхунхян. Один иероглиф, другой... одна строчка, другая - и все Чхунхян! Он рассердился и решил во что бы то ни стало заставить себя читать.
- "Небо - чхон, земля - чи, темный - хён, желтый - хван... " "Среди всего сущего на небе и земле самое ценное человек!.. " "Небесный государь правил под покровительством стихии "дерево". Он придерживался принципа недеяния и воздействовал на подданных собственным нравственным примером... " "В чем сущность пути Неба? Начало, развитие, выявление, завершенность - вот в чем сущность пути Неба... " "Книга обрядов" - основа человеческой жизни... " "Путь "Великого учепия" - в достижении высшей радости... " "Философ сказал: "Разве не радостно учиться с постоянным упорством и прилежанием?.. " "Мэн-цзы представился лянскому правителю Хуэй-вану. Правитель сказал: "Вы пришли, не посчитав далекими тысячу ли. Могу ли я предположить, что у вас найдется нечто, способное принести выгоду моему царству?"
"Утки крякают в камышах речных. Остров маленький. Там гнездо у них. Эта девушка хороша, скромна. Эту девушку полюбил жених"
( Перевод Вл. Микушевича. )
Сказано: "Изучая древность, мы находим, что государь Яо... " "Юань - суть, хэн - суть, ли - суть, чжэн - суть... " А! Не охота мне читать эти книги!
Все иероглифы у него перепутались. Иероглиф "небо" превратился в "большой", написано "Краткая история" - ему кажется "разбой", "История Китая", а он читает "высохшая слива", "Беседы и суждения", а ему кажется "окунь", написано "Мэн-цзы", а ему мерещится "дикий мандарин", "Книгу песен" он прочитал как "шелковая штора", а "Книгу перемен" - как "соломенный плащ", и неизменно всюду ему виделась Чхунхян. Он так страстно желал ее увидеть, как жаждали дождя во время Семилетней засухи, как жаждали солнечных лучей во время Великого девятилетнего потопа, как мечтают об искорке света безлунной зимней ночью. Слуги, чиновники, стражники уездной управы - все стали похожи на Чхунхян, и в домашних он тоже видел одну Чхунхян! Что и говорить, ведь ему так хотелось встретиться с ней хотя бы на мгновение! Юноша не мог усидеть на месте и, не выдержав, громко закричал, что хочет увидеть Чхунхян. Его крик услышали в управе, правитель позвал слугу и приказал:
- Сходи быстрей в комнату для занятий и разузнай, почему это молодой господин не занимается, а орет во все горло, что хочет кого-то там увидеть?
Слуга вошел в комнату для занятий и передал молодому господину слова отца.
- Скажи, - ответил юноша, - что я читал и очень мне захотелось заглянуть в песню "Седьмая луна" из "Книги песен", вот я и кричу "хочу увидеть". - Тут он позвал своего слугу и спросил: - Когда же сядет солнце?
- Сейчас солнце яркое и стоит высоко, - отвечал слуга, указывая на небо.
Юноша вздохнул.
- Хлопнуть бы этот день по загривку, чтобы быстрее убирался. Привязали его, что ли, почему он так лениво уходит? Какой скверный характер у этого дня!
Вскоре слуга принес столик с ужином.
- Рис там или что-нибудь другое? А солнце-то долго еще собирается оставаться? - снова спросил юноша.
- Солнце село в Сяньчи, луна взошла над восточными вершинами.
Дождавшись, когда в управе подадут сигнал к окончанию службы, Ли тайком перелез через ограду и вслед за слугой кружным путем побежал прямо к дому Чхунхян.
А Чхунхян тем временем, прислушиваясь к шепоту в бамбуковых зарослях, полуоткрыла затянутое шелком окно и, положив на колени комунго, стала наигрывать мелодию о тоске ожидания. В этот момент Ли подошел к дверям и позвал мать Чхунхян. Та вышла.
- Да, никак, это молодой господин? - И сделала вид, будто испугалась. - Вот беда-то, ведь если правитель узнает, что вы приходили, нас с дочкой до смерти изобьют! Уходите скорее!
- Да ничего не случится, - успокоил ее юноша, - давайте войдем в дом.
Он остановился перед матерью Чхунхян, а она, втайне желая пригласить его, проговорила:
- Ну, уж так и быть, зайдите на минутку.
Юноша стал внимательно разглядывать дом Чхунхян. Рядом с гостиной, в которую вели большие квадратные двери, прилепилась маленькая комнатка для прислуги; в ней в несколько ярусов стояли стенные шкафчики, а в кухне под потолком была пристроена кладовка... Веранда имела выход в сад, над ней изогнутая стреха, а переплет на раздвижных стенках сделан в виде буддийского знака из четырех "г". Потолок оклеен промасленной бумагой, а украшенные картинами стены - бумагой с узором в виде водяных каштанов.
На одной картине был изображен правитель округи Пэнцзэ, цзиньский отшельник Тао Юань-мин, плывущий осенней лунной ночью на лодке в Сюньян. На другой - художник запечатлел эпизод из "Троецарствия": Лю Сюань-дэ из ханьской императорской фамилии пожелал навестить учителя Во-луна - "Лежащего дракона", жившего в Наньяне, в домике, крытом травой, и отправился в путь на своем верном коне по кличке "Красный заяц", невзирая на снег и ветер. Следующая картина была посвящена Цзян-тайгуну, который бедствовал восемьдесят лет: в камышовой шляпе набекрень он на реке Вэйшуй, забросив в воду удилище без лески, ожидает чжоуского правителя Вэнь-вана. И еще одна картина изображала Сонджина - ученика настоятеля Юкквана в тот самый момент, когда он повстречал восемь фей, Юккван развеял их души среди белых облаков, а потом соединил опять.
В виде пожелания счастья на свитках были нарисованы десять символов долголетия - солнце, журавль и другие, над кухонной дверью висело изображение духа - хранителя очага, у входа в кладовую - золотой свиток с пожеланиями счастья на десять тысяч лет. И тут и там красовались надписи: "Подношу родителям чашу с настоем травы долголетия с Трех гор" и еще: "Продление жизни седовласым родителям на тысячу лет и их внукам на десять тысяч лет". У центрального входа висели таблички с надписями: "Ветры и дожди - все в свое время", "Урожайный год", у больших ворот - "Процветание и покой", а рядом: "Народ живет в довольстве". Над дверью была прибита дощечка с пожеланием успешно сдать экзамены и обрести богатство. Позади дома, на восточной горке прилепилась "Беседка в горах", а у лотосового пруда перед домом - "Беседка среди лотосов", к ней вели ступени из песчаника. Здесь парами летают мандаринские утки, резвятся и плещутся в воде золотые рыбки, похожие на пиалы, цветут разные цветы и травы. На восточной и западной стороне гнездятся белые цапли, на юге - ибисы, а на севере из тонких ветвей бамбука выглядывает длинноногий журавль. Повсюду цветут хризантемы, завезенные из столицы, раскинули ветви столетние сосны, коричные деревья и рододендроны - все необыкновенно красивы. Мимозы, ветви гранатовых деревьев, бересклет, разные сорта пионов, гортензий, камелий, листья бананов, тонкие, как бумага, сливы весенних и поздних сортов, виноград, красные и желтые азалии, лилии и туты - все это причудливо сплелось и перепуталось.
Потом Ли принялся рассматривать убранство комнат. У раздвижной стенки стояли сундуки с замками, добротные сундуки для платья и комод с темно-красными ящиками. Туалетный столик был уставлен шкатулками для украшений, а у вешалки для платья была подставка в виде куриных лапок. Рядом придвинут ящик для постели и корзина с крышкой. Шкатулка для гребней разрисована драконами, у метелки - длинная ручка в виде двух драконов, а перед латунной жаровней - тазик. И тут и там можно было увидеть подставки для светильников, а на комунго натянуты новые струны. Стояли, будто оспаривая первенство, посуда для ужина, сверкающая, как утренняя звезда, плевательница и скамеечка для ног. Разного рода шкафчики, полочки, ларь были заполнены китайским фарфором и корейскими блюдами с ободками.
Чхунхян быстро спустилась с террасы, взяла Ли за руку и ввела в свою комнату. Воспользовавшись приглашением, юноша сел и огляделся. На большой ширме был изображен Го из Фэпъя-на со своим семейством, на ширме, что стояла посередине - Ван Си-чжи, отдыхающий в беседке Ланьтин. Эта ширма загораживала двустворчатую ширму, на которой висели гусли; на ширме была запечатлена сцена охоты у варваров. На постели лежали подушки, похожие на орешки, фиолетовое одеяло и покрывало, расшитое утками-неразлучницами.
Чхунхян принесла вино, закуски и почтительно предложила гостю. Угощение поражало обилием.
На столике стояли восьмиугольные тарелочки. Были поданы жареная грудинка на черепаховом блюде и свинина - на маленьком блюде. Тут же разложены сонпхён и замечательное на вкус медовое печенье, хлебцы, выпеченные в форме цветочных лепестков, и пончики из рисовой муки. Рядом с грушами лежали чищеные каштаны, сливы. А вот на блюде красиво уложены "морское ушко", сердце, рубец, фазаньи ножки и отварная курица. Стол ломился от плодов - зеленого и черного винограда, смородины, лимонов, хурмы, яблок, гранат, дынь и арбузов. Были даже поданы куриные яйца под соевой подливкой и мед. А рядом расставлены кувшины с разными винами. Стеклянный кувшин, разрисованный цветами, чуть поодаль - кувшин из панциря черепахи и глиняный - с длинным горлышком. В один налито виноградное вино Ли Бо, в другой - вино Тао Юань-мина, а там - рисовое вино, тысячедневное вино небожителей и вино однолетнее, можжевеловое - напиток отшельников в горах, вино из белого риса и меда с имбирем, "Алая сладкая роса" и вино "Алый туман".
Наполнив до краев чашу с вином из раковины "морского попугая", она подала его Ли и запела застольную песню:
"Выпейте, выпейте полную чашу вина - Тысячелетия ваша продлится весна, Тысячелетия будут у вас впереди: Влаге живительной рад был и ханьский У-ди. Не оставляйте же, выпейте это вино, Сладкое, горькое ль - пейте его все равно. Жалок не выпивший, напоминая скупца, Чьи драгоценности вдруг уплыли из ларца. Жизнь оборвется - кто скажет вам: "Выпей винца?" Живы покуда - давайте же пить без конца! Милый вдали от меня... Как хотелось бы мне С ним повстречаться сегодня хотя бы во сне. Чувства нахлынули - и не прогонишь их прочь, А между тем отступила, рассеялась ночь!.. "
(Стихи в повести даны в переводе Г. Ярославцева. )
Юноша слегка захмелел и попросил Чхунхян:
- Повесели меня еще!
И Чхунхян спела еще одну песню:
"За домиком, крытым травою, кукушка: "Ку-ку!" Куда мне деваться! Не скрою, не спрячу тоску. В "ку-ку" этих слышу с досадой лишь "он" да "она"... Не надо, кукушка, не надо, лети от окна! Незваная гостья забора, любви не взыскуй, Лети-ка в пустынные горы да там и кукуй!"
Ли тем временем осушал чарку за чаркой и до того опьянел, что понес всякий вздор: ведь когда начинает говорить вино - разум молчит.
- Что это Большую Медведицу так скрючило? - пробормотал он.
Чхунхян показалось это скучным.
- Луна уж опустилась, глубокая ночь, а вы все чепуху болтаете!
- Вот и хорошо! - воскликнул юноша. - Разденься, ляг!
- Нет, сперва вы, - промолвила Чхунхян.
Они стали было препираться, но тут Ли предложил:
- Я порядком захмелел, может, попробуем друг друга стихами утешить.
Они выпили вина, которое полагалось пить молодым на свадьбе, и юноша стал читать подряд все, что знал:
"День нашей встречи предопределен. Запишем слово "встреча" знаком "пон". Мы рядом сели - хорошо двоим. Для "хорошо" знак "хо" употребим. Сто лет продлится радостный наш брак. Знак "радости" здесь иероглиф "нак". Вот в третью стражу при свете лупы Друг перед другом мы обнажены. Для "обнаженья" иероглиф "тхаль", Точнее знак отыщется едва ль. В одной постели мы вдвоем поспим. "Сон" обозначит иероглиф "чхим". Мы на подушку головы кладем. Знак "ва" для слова "класть" мы изберем. Объятья рук, переплетенье ног, Два тела были - стал один клубок. "Пхо" для "объятий" самый точный знак, Иначе их не выразить никак. Слиянье в поцелуе жадных губ, Для "поцелуя" символ "не" не груб. Я у тебя ложбинку разгляжу. "Ложбинку" знаком "ё" изображу, На выпуклость мою смотреть изволь. Для "выпуклости" - иероглиф "тхоль".
- Мне теперь все нипочем, как говорится, "большие Южные ворота стали, что вход в нору краба". А ведь любовь может быть все равно, что колокольчик на хвосте у сокола, что контора, где принимают налоговый рис, вроде мелкой монеты!
Небо и земля завертелись у него перед глазами, все смешалось, и, полный восторга, он проговорил:
- А мы с тобой связаны судьбой, вот почему и встретились друг с другом. Давай споем песню о судьбе, так, чтобы каждая строка заканчивалась словом "человек".
Судьба захотела, чтоб в чаще зеленой мне встретился близкий один человек. Луна осветила высокую башню, здесь много людей - не один человек! Сравнил бы я нынешний век процветанья с тем веком, что древний познал человек! Я через дворцовую прыгнул ограду - не встретился мне ни один человек. За тысячи ли, на чужбине далекой, старинного друга нашел человек. Ветвистые ивы вокруг зеленеют - в дороге о друге грустит человек. Мост Ло обезлюдел, но снегом и ветром средь ночи назад возвращен человек.
Уважаемый человек, большой человек, нищий человек, старый человек, молодой человек, многие люди связаны судьбами. Два человека соединены брачными узами и радуются бесконечно!
Чхунхян на это говорит:
- Молодой господин сочинил песню со словом "человек", а я попробую придумать песню, где в каждой строке будет слово "лета".
На дождь моросящий и непогоду судьба обрекает не на сто лет. Любому из нас ненавистна старость, но не вернуть уже юных лет. Резвятся фениксы - дружная пара, им целый год угомона нет! Вокруг пустынно, бедна природа не мало, не много - уж сотню лет!.. Воспитывать нужно дух благородный у тех, кто не вышел из детских лет. Год уж в пути до границы далекой!.. Сколько же минет их, долгих лет?.. Не замечаешь, живя на покое, куда-то вдаль убегающих лет...
Один год, десять лет, тысяча лет, прошлый год, а в этом году нас случайно судьба связала на сто лет, а сто лет - ведь это, говорят, очень много лет!
- Мы с тобою связаны любовью на десятки тысяч лет, - согласился юноша. -
Час настанет с миром распроститься - Будешь ты не феникс, не кукушка, Не фазан, не утка-говорушка! Станешь ты лазоревою птицей. Я умру - и разольюсь водою: Хуанхэ не стану я рекою, Девятью истоками не стану - Я ручьем Инь-Ян тебе предстану, Чтобы ты, лазоревая птица, На моих волнах могла резвиться. Станешь ты кымсонскою ольхою, Мне плющом бы стать всего верней: Летом обовью тебя, укрою От корней до кончиков ветвей. Тесно перевьются ветви, плети - Единенья истинного знак! И тогда уже ничто на свете Разлучить не сможет нас никак!
Так они наслаждались счастьем. Забрезжит рассвет - прячутся по своим домам, а как стемнеет - снова встречаются и радуются друг другу. Таясь от людей, они все ночи проводили месте.
А тем временем государь, прослышав о том, что правитель амвона печется о народе и правит по справедливости, повысил го в должности и назначил главой палаты финансов. Правителю амвона предстояло отправиться в столицу, и он призвал сына:
- Собирайся в дорогу, ты поедешь первым!
Юноша при этом известии упал духом и не знал, что делать. К горлу у него подступил комок, и он еле слышно пробормотал:
- Я сейчас, только...
Он сделал вид, будто ему нужно собрать в дорогу вещи, а сам помчался к Чхунхян. Чхунхян выбежала ему навстречу и, едва взглянув в лицо, поняла: случилось что-то неладное. Она заплакала и стала трясти его за плечи.