АМЕРИКАНСКИЕ СОВРЕМЕННИКИ О Л. Н. ТОЛСТОМ [1994 - - Неизвестный Толстой. Из архивов России и США. Рукописи, письма, воспоминания, наблюдения, версии. Со 108 фотографиями]

15 января 1890 г. в письме к В. Г. Черткову Толстой писал: "После Америки, самая сочувствующая мне страна Дания" (87. 4). Это правда. В Америке раньше многих стран стали издавать и изучать Толстого. В 1878 году в Нью-Йорке выходит повесть "Казаки". Только в прошлом веке она выдержала четыре издания. Роман "Война и мир" был издан в США в 1886 году и до конца XIX столетия был опубликован дважды. "Анна Каренина" издана в том же 1886 году. "Крейцерова соната" впервые опубликована в США в 1890 году - одновременно в Бостоне, Чикаго и Нью-Йорке. Роман "Воскресение" издан в 1899 году в Нью-Йорке. До начала XX века американский читатель познакомился со всеми основными произведениями Толстого, включая трактаты и драматические произведения.

Первое десятилетие XX века - это полное торжество славы Толстого в Соединенных Штатах. Его произведения постоянно выходят новыми изданиями. В 1902 году в Нью-Йорке издается собрание сочинений Толстого в 22 томах. В 1904 - 1912 годах новое собрание сочинений в 14 томах вышло в Бостоне и Нью-Йорке. Появление каждого произведения Толстого становилось событием в культурной жизни Америки. Ему были посвящены многочисленные статьи в периодической печати. Журналы пестрели громкими заголовками: "Значение Толстого для Америки", "Толстой и вторжение русской литературы", "Толстой - фигура мирового значения", "Толстой об искусстве и красоте", "Толстой о патриотизме", "Толстой о войне", "Граф Толстой о непротивлении и негритянском вопросе", "Отношение Толстого к женскому вопросу", "Толстой и царь", "Толстой и русская цензура", "Толстой и церковь".

Среди американских гостей Толстого были политические и общественные деятели, писатели, журналисты, переводчики, священники. Многие из них делились на страницах печати своими воспоминаниями о визите к автору "Войны и мира" и "Анны Карениной". Посетители старались запомнить не только каждое слово, но и мельчайшие подробности внешнего облика Толстого, домашнюю обстановку, людей, окружавших писателя. Интересовало в Толстом буквально все: его взгляды по различным общественно-политическим вопросам, его мнения о литературе, живописи, музыке, философии, этике, религии и т. п. Но главное в этих свидетельствах - живое и свободное духовное взаимодействие.

Публикуем воспоминания двух заокеанских паломников к Толстому: Генри Джорджа-младшего и Питера Маккуина.

В. Брайан в Ясной Поляне. 5 декабря 1903 г. Фотография А.Л. Толстой. Слева направо: переводчик Т. Суслов, сын В. Брайана, Л.Н. Толстой, В. Брайан, секретарь В. Брайана М. Флин

ГЕНРИ ДЖОРДЖ. ТОЛСТОЙ НА ЗАКАТЕ ЖИЗНИ

Генри Джордж (1862 - 1916) - американский журналист, законодатель и экономист, сын известного экономиста и публициста Генри Джорджа (1839 - 1897), создателя теории единого земельного налога, целью которого было достижение равноправия и всеобщего достатка. Этой теорией в свое время увлекался Толстой. Окончив в 1878 году городскую школу, Генри Джордж-младший поступил учеником в типографию, а спустя три года начал работать репортером в одной из бостонских газет. В 1883 году он сопровождал своего отца в качестве секретаря во время его поездки с лекциями по Великобритании. В 1897 году после неожиданной смерти отца, кандидата в мэры Нью-Йорка, выдвинул свою кандидатуру на этот пост от демократической партии, но потерпел поражение на выборах. В 4906 году Генри Джордж был направлен в Японию корреспондентом по заданию американского синдиката газет и журналов, а в 1909 году стал работать в этой стране по заданию еженедельника "Collier's Weekly". Позднее он дважды избирался в Конгресс США - в 1911 - 1913 гг. и в 1913 - 1915 гг. Последние годы своей жизни Генри Джордж полностью посвятил изучению экономики: выступал со статьями в периодической печати и с лекциями перед различными аудиториями. Он автор подробной биографии своего отца "Жизнь Генри Джорджа" (Нью-Йорк, 1900).

Эту книгу Генри Джордж прислал в подарок Толстому. В ее проводительном письме от 25 июня 1901 года он писал:

с этой почтой я посылаю Вам экземпляр биографии моего отца, написанной мною. Теплое чувство моего отца к Вам и мое собственное восхищение Вами и Вашей работой заставляют меня надеяться, что Вы примете эту книгу как знак уважения к Вам.

*(Рукописный отдел Государственного музея Л. Н. Толстого. Публикуется впервые. Оригинал по-английски. )

На форзаце присланной книги автор сделал дарственную надпись: "Графу Льву Толстому с чувством глубокого уважения от Генри Джорджа-младшего. Нью-Йорк, 25 июня 1901 г."*.

*(Яснополянская библиотека Л. Н. Толстого. 16 мая 1905 года Д. П. Маковицкий записал следующее высказывание писателя: "Читаю биографию Генри Джорджа с большой пользой" (У Толстого. "Яснополянские записки" Д. П. Маковицкого. "Литературное наследство". М. 1979. Т. 90. Кн. 1, с. 285). )

Позже Генри Джордж-младший прислал Толстому еще одну свою книгу: "Опасность привилегии: исследование угрозы республиканскому строю, исходящей от привилегированного класса".

с этой почтой я посылаю Вам свою книгу, только что вышедшую в свет. В ней я пытаюсь описать социальные и политические пороки Соединенных Штатов и средства их исправления. Эта книга представляет собой попытку продвинуть дело, ради которого трудился мой отец и для которого так много делаете Вы. Я надеюсь, что Вы найдете книгу достойной ее высокой цели, и буду крайне признателен Вам за Ваше мнение о ней.

Ваш Генри Джордж-младший. Графу Льву Толстому Ясная Поляна Тула, Россия"*.

*(Рукописный отдел Государственного музея Л. Н. Толстого. Публикуется впервые. Оригинал по-английски.)

Летом 1909 года сбылась давняя мечта Генри Джорджа, он посетил Льва Толстого. С маленькой станции в Сибири он отправил Толстому телеграмму с просьбой принять его. Телеграмма была получена в Ясной Поляне 2 июня.

"Мысль о свидании с сыном не только его любимого писателя, но самоотверженнейшего борца за освобождение трудящегося народа от рабства и нищеты очень взволновала и растрогала Льва Николаевича. Вернувшись с утренней прогулки, Лев Николаевич, не заходя в свой кабинет, прошел ко мне и продиктовал мне вызванную ожиданием свидания с сыном Джорджа небольшую статью о земельном вопросе"*, - вспоминал секретарь Толстого Н. Н. Гусев**.

*(Н. Н. Гусев. Два года с Л. Н. Толстым. М. 1973, с. 262.)

**(2 июня Лев Николаевич записывает в дневнике: "Телеграмма от сына Генри Джорджа (...) написал о Ген[ри] Дж[ордже] и послал в "Р[усское] С[лово]". Верно не напечатает" (57.78). Опасения Толстого оправдались, газета "Русское слово" не напечатала этой статьи. Она появилась в газете "Русские ведомости" от 9 июня 1909 г. под названием "Новая статья Л. Н. Толстого". )

В статье "По поводу приезда сына Генри Джорджа" Толстой писал: "Получил нынче телеграмму от сына Генри Джорджа, выражающего желание посетить меня. Мысль о свидании с сыном одного из самых замечательных людей 19 века живо напомнила мне все то, что он сделал, и всю ту косность не только нашего русского, но и всех правительств так называемого образованного мира по отношению того коренного разрешения всех экономических вопросов, которое уже много лет тому назад с такой неотразимой ясностью и убедительностью дано этим великим человеком"*.

Толстой ждал Генри Джорджа. 3 июня 1909 года он говорил: "Мне очень интересен Генри Джордж-сын"*.

*(У Толстого. "Яснополянские записки" Д. П. Маковицкого. "Литературное наследство". М. 1979. Т. 90. Кн. 3, с. 430. )

5 июня 1909 года Генри Джордж вместе со своим другом фотографом мистером Муром приехал в Ясную Поляну и провел там весь день*.

*(О личном впечатлении Толстого от Генри Джорджа сохранилась краткая запись в дневнике писателя: "Приехал сын Дж[орджа] с фотогр[афом]. Приятный" (57.79). А в письме от 14 - 17 апреля 1910 г. к С. Б. Конджеру, корреспонденту "Associated Press", Толстой называл Генри Джорджа-младшего одним из особо близких себе по духу людей среди американских писателей. )

После этого визита - уже из Москвы - Генри Джордж писал Толстому:

с большой радостью я вспоминаю о своей встрече с Вами и Вашими домашними; как был бы рад мой отец, если бы он мог узнать об этом. Я подумал, что, может быть, Вы смогли бы прислать мне в Англию - с тем, чтобы я мог взять с собою в Нью-Йорк - несколько черенков сирени - фиолетовой и белой, - которая цветет в саду прямо под Вашими окнами. Я хотел бы посадить их у могилы отца, дабы они лишний раз напоминали моим внукам о Вашей любви к нему"*.

*(Рукописный отдел Государственного музея Л. Н. Толстого. Публикуется впервые. Оригинал по-английски.)

Воспоминания Генри Джорджа "Толстой на закате жизни" (Henry George, Jr. "Tolstoy in the twilight") появились в октябрьском номере журнала "The World's Work", 1909, vol. 18, № 6, p. 12144 - 12154. На русский язык переводятся впервые.

Визит к Толстому похож на паломничество, хотя это более, чем поклонение святыне. Я впервые встретился с человеком, который, несмотря на свое отлучение от православной церкви, обладает наибольшим в России, а возможно и во всей Северной Европе, нравственным влиянием.

По пути из Японии я телеграфировал Толстому со станции Тайга в Сибири, спрашивая, не может ли он меня принять, поскольку газеты сообщали о его болезни. Три дня спустя, в Самаре, я получил ответ: "Очень рад видеть, жду".

Толстой живет в своем родовом имении в нескольких милях от Тулы. Тула расположена к югу от Москвы. До нее можно добраться за ночь. Экспресс доставил меня в этот город утром.

Я, признаться, был немного испуган, когда узнал, что здесь не говорят по-английски. Ничто так не приводит в замешательство вашего англосакса, как пребывание там, где его языка не понимают. До сих пор я путешествовал по свету, владея лишь английским, который служил мне во всех случаях жизни. Если же требовался переводчик, всегда кто-нибудь выручал. Но в России все по-другому. Здесь английский не только не употребим, но и менее известен, чем, скажем, немецкий или французский. Однако молодой журналист, заранее извещенный о моем приезде*, взял на себя заботу обо мне, и я доверился ему, несмотря на разделявший нас языковый барьер. Вскоре мы уже неслись к дому Толстого в экипаже, запряженном тройкой. Изо всех извозчиков в мире русские извозчики, пожалуй, самые отчаянные. Одна из лошадей была в оглоблях, две другие бежали по бокам от нее. Они бешено неслись по булыжной мостовой и мощенной щебнем дороге, живо напоминая изображения состязаний римских колесниц.

*(Речь идет о Викторе Куприянове, тульском корреспонденте газеты "Русское слово".)

По улицам, мощенным булыжником, мы выехали из Тулы, города кирпичной застройки, с населением в пятьдесят или шестьдесят тысяч человек. Перед нами расстилалась прекрасная ровная дорога, которая, говорят, ведет от самого С[анкт]-Петербурга через Москву до Киева. Она пролегает по открытой холмистой местности, над которой колышется море пшеницы, и через поля, вспаханные под пар. Поднимаются высокие заводские трубы, которые по большей части бездействуют. Действующие они или бездействующие, но бросается в глаза сама их малочисленность, ибо Россия преимущественно страна аграрная.

Проехав миль десять, мы оказались у большой заставы, к которой тянулась вереница груженых подвод и где происходило то, что у китайцев весьма метко зовется "обдираловкой"*. Однако по сравнению с Россией Китай страна свободы. Все эти поборы, налоги, паспорта, тюрьмы, изгнания, ссылки, расправы и казни привели к тому, что российское государство более других преуспевало и по части пресечения всякой предприимчивости, и в способности ожесточить человеческий ум.

Дорога с открытой местности свернула внезапно в лес, и я очутился в волшебном царстве, где, мне показалось, обитают феи и эльфы и разыгрываются сцены из рыцарских романов. Несравненной красоты древние ели вместе с вековыми соснами устремлялись к небесам. Мне представился старинный замок, оглашаемый веселыми криками пирующих, песней женщин за прялкой или предсмертными стонами осаждающих и осажденных. Эти места исторические. В стародавние времена русские воины остановили здесь нашествие грозных татар.

Дорога чудесным образом подготовила меня к встрече с усадьбой Толстого, которую я увидел с холма, когда мы выехали из леса. Ряд деревьев к северо-востоку от нас и был границей усадьбы.

Имение носит старинное название "Ясная Поляна", которое, если я правильно понял, означает "прогалина в лесу". Оно раскинулось более чем на 2000 акров. Здесь и поля, и леса, и небольшой парк для семейных прогулок. Парк расположен с южной стороны дома, стоящего в двух-трех сотнях ярдов от величественных колонн главного входа. При въезде в усадьбу по левую сторону остаются крестьянские избы, крытые соломой.

Капли дождя, падающие с ветвей, нависших над петляющей дорогой, - вот что встречало нас, когда мы подъезжали к усадьбе. С одной стороны блестело зеркало маленького пруда, с другой - живописный ручей. Выехав из зарослей сирени, мы оказались перед большим двухэтажным домом. Открытую веранду украшали фризы с изображением людей и животных с Ноева ковчега. Мы остановились у каменных ступеней с небольшой площадкой при входе. На звук колокольчиков нашей тройки вышли несколько человек, двое в синих рабочих блузах. Из Тулы было послано известие о том, что мы выехали, и нас уже ждали.

Появился Лев Толстой - тезка и третий сын графа* - в рабочем костюме. Ему где-то за сорок. Внешность его поражает; особенно прекрасны огромные, карие, лучистые глаза. Рыжеватая бородка и редеющие на макушке волосы. Он радостно приветствовал меня по-английски. Оказалось, что все члены семьи говорят по-английски - легко, быстро, свободно, - хотя временами, предупреждая мои комплименты, они из деликатности просили извинить их английский.

*(Лев Львович Толстой (1869 - 1945) - автор воспоминаний "В Ясной Поляне". Л. 1926.)

Молодой граф Толстой сказал, что его отец ждет нас, и, оставив вещи внизу, мы тут же поднялись наверх. Лестницы и полы нелакированного и неполированного дерева, но без единого пятнышка. Ковров - мало. Стены в основном белые, иногда крашенные - в спокойные и мягкие тона. Всюду простота, практичность, прочность. Много картин и фотографий. Среди фотографий преобладают портреты. И всюду множество книг, явно не напоказ, а для работы.

На верхней площадке мы повернули и, пройдя через переднюю, вошли в кабинет Толстого. Он сидел в кресле-каталке, которая появилась у него лет шесть или восемь назад, в Крыму, когда он серьезно заболел. Его ноги, немного приподнятые, были укутаны одеялом. На нем была длинная крестьянская блуза из светло-желтой грубой материи, в которой он запечатлен на некоторых последних фотографиях, а на голове шапочка из той же ткани, в которой мы его почти не знаем. Его лицо знакомо всему миру: серые глаза, сверкающие сквозь лохматые нависшие брови, испещренный морщинами лоб, немного поредевшие космы волос, обвисшие усы и борода, живая складка губ и нос, который казался то заострившимся, то плоским.

Когда Толстой сидит в кресле, особенно заметно, что годы наложили на него глубокий отпечаток, хотя он выглядит не столько слабым, сколько хрупким; в глазах светится сильный и воинственный дух. Он олицетворяет собой жизнь, радостно проживаемую до самого конца и не омраченную приближением смерти. Еще не сказав ни слова, Толстой пристально, испытующе и как-то добро посмотрел на меня и, как бы удовлетворившись первым впечатлением, очень сердечно меня приветствовал. В эту минуту я заметил на стене на видном месте портрет моего отца. "Ваш отец был моим другом", - сказал Толстой необычайно ласково и просто. "Я был встревожен, когда прочитал в японской газете, что вы нездоровы", - осмелился произнести я. Он отвечал откровенно, что свойственно всей его семье: "Я теперь совсем стар - мне восемьдесят один год. Думаю, долго не проживу. Моя нога требует лечения, но я продолжаю работать". Он улыбнулся, словно речь шла не о его смерти. Он как будто говорил: "Завтра я умру, а пока мне нужно написать еще одну книгу".

Что значила смерть для такого человека? Что значило отлучение от церкви или указ Святейшего Синода, запрещающий хоронить его по-христиански?* Какое ему дело до Синода, христианского обряда и всего остального? Его дело работать, пока он жив. То, что произойдет, когда он испустит дух, - на то Божья воля. Что же касается отношения общества к указу Синода - указу, который был издан несколько лет назад, то оно напоминает русскую поговорку: "Пока железо горячо, подходить к нему боятся, когда же оно остынет, каждый готов на него плюнуть"**. Я сказал, что слышал о его работе над новой книгой. Имеет ли она отношение к политической экономии? "Нет, - отвечал он, - она не о политической экономии. В ней рассматриваются те нравственные вопросы, которые первым поставил ваш отец"***.

*(Указ Святейшего Синода об отлучении Толстого от церкви был опубликован 24 февраля 1901 г. в "Церковных ведомостях".)

**(В сборнике В. Даля "Пословицы русского народа" такой поговорки нет.)

***(В 1909 году Толстой работал над книгой "Путь жизни". Вышла в свет в 1910 г.)

Затем он сказал о статье, посвященной учению моего отца и только что отправленной в петербургскую газету. Поводом для написания статьи послужил мой визит. "Вероятно, газета побоится напечатать ее - у нас мало свободы, мало споров. Если же эта газета не напечатает, я постараюсь напечатать ее в другой". Он передал мне экземпляр статьи на русском языке. Когда мне перевели, я нашел в ней следующие высказывания, ярко освещающие положение правительства, общественную обстановку и в целом революционную ситуацию в нынешней России, а также свидетельствующие о силе ума и оптимизме этого удивительного человека: "Земельный вопрос, который в сущности есть вопрос об освобождении людей от рабства, производимого земельной собственностью, представляется мне в наше время находящимся как раз в том самом положении, в котором находился вопрос крепостного права в России и рабства в Америке в моей молодости. Разница только в том, что несправедливость земельной собственности, столь же вопиющая, как и несправедливость личного рабства, гораздо шире и глубже захватывает все человеческие отношения, распространена везде среди христианских народов (тогда было рабство только в России и Америке) и гораздо мучительнее для рабов, чем рабство личное. Так странны, хотелось бы сказать, смешны, если бы они не были так жестоки и не вызывали бы таких страданий большинства рабочего населения, те попытки общественного переустройства, предпринимаемые и предполагаемые обоими враждебными лагерями - как правительственным, так и революционным, посредством всяких самых различных мер, за исключением той одной, которая одна только может уничтожить ту вопиющую несправедливость, от которой страдает огромное большинство населения, и сразу потушить то революционное настроение народа, которое, загнанное внутрь, еще опаснее, чем когда оно обнаруживается. <...> И потому с радостью думаю о том, что как ни далеки теперь как правительственные, так и революционные деятели от разумного разрешения земельного вопроса, он все-таки будет очень и очень скоро разрешен, и именно в России, и никак не какими-то странными, без основанными произвольными, неисполнимыми и, главное, несправедливыми теориями экспроприации и еще более нелепыми правительственными мерами уничтожения общины и установления мелкой земельной собственности, т. е. усиления и утверждения того, с чем предстоит борьба, а будет и может быть разрешен только одним: признанием равного права каждого человека жить и кормиться на той земле, на которой он родился, того самого, что так неотразимо доказано всем учением Генри Джорджа.

Думаю так потому, что мысль о равном для всех людей праве на землю, несмотря на все усилия "образованных" и "ученых" людей вытравить эту мысль посредством проэктов экспроприации или уничтожения общины и других мер из сознания русского народа, все-таки живет в настоящем русском народе и рано или поздно, думаю, что скоро, должна получить осуществление"*.

Интересно, что эти резкие высказывания все-таки появились в с[анкт]-петербургской газете, а затем были быстро перепечатаны во многих зарубежных журналах, отражая ту жадность, с которой подхватывалось и разносилось по всему свету каждое слово яснополянского мудреца. Во время нашего разговора о теории Генри Джорджа Толстой попросил принести книги моего отца в русских переводах. Здесь оказались почти все основные его труды, за исключением "Открытого письма Папе" (очевидно, не действительного для России, где главенствует православная церковь) и оставшейся неоконченной "Науки политической экономики". Толстой показал мне также множество памфлетов и лекций - все в дешевых популярных изданиях - и сказал, что переводчик и популяризатор Генри Джорджа, его близкий друг и сосед Сергей Дмитриевич] Николаев, возможно, вечером будет здесь.

Л.Н. Толстой с Генри Джорджем (сыном). 5 июня 1909 г.

Воодушевленно и страстно говорил Толстой о том, какая правда заключена в этих книгах, будто меня надо было в этом убеждать. Он вдруг сбросил одеяло, поднялся с кресла, подошел к столу и стад надписывать некоторые из этих книг. Легкость и уверенность, с какими он двигался, поражали. Он был в старомодных сапогах и в брюках, заправленных в голенища. Его почерк был четок и тверд, что удивляло в восьмидесятилетнем человеке. Его ум, живой и широкий, сказывался во всем, даже когда он надписывал книги. Узнав, что я только что из Японии, он сказал: "Я хочу знать как можно больше об этой передовой стране. По-моему японцы великий народ. У меня были весьма поучительные беседы с японским писателем Кендзиро Токутоми*. Вы знакомы с ним?" Я сказал, что имел счастье встречаться с его братом господином И. Токутоми**, редактором влиятельной токийской газеты "Кокумин", которую считают рупором нынешнего правительства Катсуры***.

*(Кэндзиро Токутоми (псев. Рока; 1868 - 1927) - японский писатель. 30 июня 1906 года посетил Толстого в Ясной Поляне. Пробыл у него 5 дней. Оставил воспоминания "Записки паломника". Токио. 1906. )

**(Икиро Токутоми (псев. Сохо; 1863 - 1957) - японский историк, публицист и журналист. Глава издательства "Друг народа", издавал газету "Кокумин шимбун", брат К. Токутоми. Посетил Толстого в Ясной Поляне 26 сентября 1896 г. )

***(Таро Катсура (1847 -1913) - японский политический деятель. В 1901 - 1906, 1908 - 1913 гг. - премьер-министр Японии.)

С Японии наш разговор перешел на корреспонденцию, получаемую Толстым. Она огромна. Письма приходят со всех концов света и на языках порой совсем незнакомых, так что стоит большого труда понять, о чем они. Большая часть писем - о произведениях Толстого и о земельном вопросе. С заметным удовольствием показал мне Толстой письмо Уильяма Дж. Брайана*, о душевных качествах которого он говорил с восхищением. В конверте оказался ответ Брайана президенту Теодору Рузвельту, который на страницах журнала "The Outlook" атаковал Толстого по поводу его взглядов на непротивление в связи с современным состоянием личности и общества. О статье Рузвельта Толстой не сказал ни слова, как если бы она не заслуживала ни малейшего внимания. Что же касается политики, то он заметил: "Я не интересуюсь ею и не понимаю почему ваш отец рисковал ради нее своей жизнью". "Чтобы сделать свои идеи предметом практического обсуждения", - отвечал я. В Англии, например, вопрос о национальной обороне вызвал буквально истерические отклики. Замечание, сделанное Толстым, очень для него характерно. "Людям, которые хотят жить в мире, не нужны флотилии, - сказал он, - они нужны тем, кто хочет грабить и убивать, потому что грабежи заканчиваются убийством. Строительство военных кораблей показывает, что кое-кто из тех, у кого есть сила, готовы отправиться в новые экспедиции, чтобы грабить и убивать". Словом, в ходе нашей беседы Толстой коснулся многих предметов. Наконец, я попросил разрешения сделать несколько фотографий. Заранее уверенный в его снисходительности, я пригласил своего друга, опытного фотографа сопровождать меня в Ясную Поляну. Граф с готовностью согласился, и снимки, сделанные в тот день, я публикую вместе со своей статьей.

*(Уильям Дженнингс Брайан (1860 - 1925) - американский политический деятель. Был у Толстого в Ясной Поляне 5 декабря 1903 года.)

Живость толстовского ума проявилась даже в этом эпизоде. Когда фотограф предупредил, что из-за плохого освещения должен сделать пятисекундную экспозицию, наш хозяин, очевидно, прикинув в уме, объявил, к удивлению и смущению фотографа, что экспозиция была более чем пяти-секундной. Впрочем, фотографии все же оказались хорошими.

Л.Н. Толстой

Наступило время послеобеденного сна - порядок, которого Толстой строго придерживается, так как семья заботливо следит за его здоровьем, - и нам пришлось удалиться. Граф уже не занимается ни работой в полях, ни починкой обуви, ни другим физическим трудом. В свои восемьдесят с небольшим, не страдая ничем серьезным, кроме отекания ног, он все же чувствует слабость и поэтому с покорностью, удивительной для человека с легко возбудимым характером, уступает советам врача.

Пока наш хозяин спал, я гулял по саду с его сыновьями. Лев - очень общителен, начитан, человек широкого кругозора и независимый в суждениях. Он не только последователь отца. Он художественно одарен. Не получив специального образования, Лев Львович занялся, однако, скульптурой и как раз, когда я был в Ясной Поляне, работал над бюстом отца. Он охотно согласился сфотографироваться рядом с этой неоконченной работой.

Серьезное занятие в жизни Толстого-младшего - драматургия. Как и отец, он стремится учить. Понимая, что если сделать местом действия Россию, то пьесу запретит цензор, он перенес события в Америку, дав героям английские имена. При том, что в пьесе совершенно очевидно имеется в виду Россия, цензор все же пропустил ее, и она с успехом прошла в С[анкт]-Петербурге.

Во время прогулки по саду с южной стороны дома, под мокрыми от недавнего дождя деревьями, молодой Толстой сказал, что семья стремится создать его отцу благоприятную обстановку и что эта обстановка сыграла большую роль в деятельности отца - принесла ему счастье в труде. "Мой отец, - заметил мой спутник, - говорит, что человек создает себя изнутри. Но, по-моему, он не сознает, как многим он сам обязан тому благу, что идет и