Новости

Библиотека

Словарь


Карта сайта

Ссылки






Литературоведение

А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я






предыдущая главасодержаниеследующая глава

Странички воспоминаний (Анна Караваева)


Весной 1938 года один знакомый критик, вернувшись из командировки в Москву, показал мне привезенную им верстку книжки Павла Петровича Бажова, которая называлась "Уральские сказы". Имя Павла Петровича мне было известно и раньше, однако эта книга раскрыла мне его творческую личность с новой стороны. У меня появилось такое чувство, будто я прикоснулась к совершенно свежему, новому пласту художественной фантазии и осмысления мира прошлого.

Сам Бажов очень точно определил истоки своих сказов - знаменитой книги, которая вскоре стала известна широчайшим массам советских читателей под названием "Малахитовая шкатулка". Вот что он написал в своем авторском предисловии: "...сказы Хмелинина можно рассматривать как своего рода историко-бытовые документы. В них не только отразилась полностью тяжелая жизнь старого горняка, но и его наивное понимание "земельных чудес", и его мечта о других условиях жизни, каких - сказитель и сам не знал, не мог представить себе, но только не тех, в каких проходила его жизнь... Заводские служащие, "практикованные техники" или "люди с хорошим почерком и бойким счетом", не могли, конечно, оценить сказы по достоинству, а те, что "стоял и повыше" и был и чуть грамотнее, относились пренебрежительно к "каким-то сказам старичонки караульного". Этим важным людям было невдомек, что неграмотный "старичонка караульный с редкой глубиной прочувствовал и понял жизнь горнозаводского рабочего и, как подлинный художник, сумел передать ее в образах, где уральская фантастика переплелась с исторической правдой".

Если бы даже и не было сказано этих авторских слов, читатель не смог бы ошибиться в том, что перед ним явление в литературе новое, яркое, много и волнительно говорящее уму и сердцу. Это были, конечно, творчески переработанные взыскательным художником народные сказания, фольклор - и какой!.. Только в советской литературе мог найти себе дорогу этот новый, горнозаводский фольклор. Писатель с замечательным чутьем и очень верно оценил духовное убожество и глухоту "важных людей", которые жили многие годы окруженные этими несметными богатствами слова и народной мечты - и будто не видели, не слышали их. Да что "важные люди" старых уральских заводов!.. Русская дореволюционная фольклористика разрабатывала главным образом крестьянский фольклор, в котором, по мнению исследователей, сосредоточивалось все, что было сильного, меткого и красочного в русском языке. Нас, молодых филологов, в свое время тоже учили, что "цвет языка" - это крестьянские сказы, песни, пословицы, загадки. Учили также, что завод и фабрика якобы создали только частушку с ее бойким, "Рубленым" ритмом и "бедной городской темой". А о том, что за многие годы накоплены драгоценные россыпи, целая толща сказаний, созданных рабочими, разговора никогда не возникало.

От горнозаводских сказов Бажова на меня словно пахнуло, кроме новизны, и ароматом детства. Я родись и выросла на Урале, в городе Перми, и в детстве, из уст отца, моих дядей и теток, слышала бывальщины (как называл их мой отец) о разных печальных, а то страшных случаях из жизни рабочих строгановских рудников и шуваловских заводов - в нашем крае потомки графов Строгановых и Шуваловых владели заводами, землями и лесами. Слышанное от отца было очень любопытно, но ум подростка не в силах был осознать общественное значение и смысл бывальщин, хранившихся, например, в памяти моего отца и других родичей, которые помнили эти бывальщины, как говорится, по наследству. Читая бажовские сказы, я все шире и ярче понимала патриотическую заслугу писателя: да, все это богатство народной поэзии, чудесных обобщений жизненного опыта, страстной мечты о лучшей жизни бытовало в гуще народа, долгие годы не оцененное, не замеченное, не отобранное исследователями. Но пришел Павел Петрович Бажов, открыл золотым ключом ворота этой многим неведомой страны горнозаводских сказов - и новый мир образов, полный живых, горячих мечтаний, красочной фантазии и смысла, открылся перед читателем.

Именно такое чувство испытывала я, читая книгу П. П. Бажова, которая сразу полюбилась мне чрезвычайно.

Первым моим побуждением было как можно скорее и шире рассказать всем об этом замечательном и свежем явлении советской литературы. После моей статьи в "Литературной газете" мне, как и ряду других писателей, связанных с работой Областной комиссии СП СССР, естественно, захотелось лично познакомиться с Павлом Петровичем и, как выразился кто-то, "показать Бажова Москве". Да и интерес к творчеству Бажова в писательских кругах и среди читателей все возрастал. В 1939 году в Свердловском областном издательстве вышла "Малахитовая шкатулка" - сборник старых уральских сказов из жизни и быта горнорабочих. Появилась статья в "Правде", а в Москве книги еще не было.

Я написала Павлу Петровичу, прося выслать мне "Малахитовую шкатулку". Прошло некоторое время - в Москву приехал писатель А. Ф. Савчук.

- Получили от Павла Петровича "Малахитовую шкатулку"? - спросил он меня.

- А разве он уже послал ее мне?

- Да, конечно. Я сам видел! Павел Петрович послал ее в адрес Союза писателей СССР.

- Но где же она?! Почему же я ее не получила?

Начались поиски "Малахитовой шкатулки". Кто-то видел книгу, кто-то смотрел, кто-то вслух цитировал сказы... а в общем книга пропала, - проще говоря, ее "зачитали" поклонники. Я была бесконечно огорчена, снова написала Павлу Петровичу, и вскоре книга была у меня. Появилась она и в Москве. Вызвав Павла Петровича в Москву, мы хотели, понятно, как можно более впечатляюще ознакомить аудиторию с его творчеством. Пригласили из числа знаменитых наших чтецов Е. Д. Турчанинову и Д. Н. Орлова. Узнав, что Евдокия Дмитриевна Турчанинова, одна из любимых мной артисток Малого театра, живо откликнулась на приглашение Союза писателей прочесть по своему выбору некоторые сказы, я позвонила ей, выразила нашу общую признательность и тут же спросила, понравились ли ей бажовские сказы. Она отозвалась о сказах с горячей похвалой:

- Это золотая проза! А Бажов Павел Петрович - это просто кудесник какой-то, чародей!

До вызова Союзом писателей Павла Петровича в Москву я ни разу не видела его. Он мне представлялся, конечно, пожилым, но почему-то высоким и коренастым человеком. А я увидела старика с седой прозрачной бородой, худощавого, даже хрупкого на вид, роста ниже среднего. У него был тихий голос, задумчивый взгляд светлых глаз, мягкая, грустноватая улыбка. Но немного спустя мне уже показалось, что именно так и должен выглядеть человек, который, почти полвека назад услышав сказы старика Хмелинина, "дедушки Слышко", донес их разум и нетленную красоту до наших дней.

Во всем облике Павла Петровича читался мудрый и многоцветный опыт большой жизни, который оставляет в душе старого человека сложный переплав чувств, мыслей, стремлений, несбывшейся и сбывшейся мечты.

В ожидании вечера у нас, в Центральном Доме литераторов, мы, несколько писателей-москвичей, окружив Павла Петровича, начали было его расспрашивать о том, как писалась "Малахитовая шкатулка". Он выслушал все вопросы, обращенные к нему, и, слегка по-плечами, застенчиво и мягко улыбнулся.

- Рассказать? Да ведь я уже всё рассказал... в предисловии-то к моей книжке все есть, нового ничего не скажу.

Впоследствии я не раз замечала в характере Павла Петровича эту скупую на слова скромность - он не любил говорить о себе. Он как бы считал возможным рассказать только какой-то необходимый минимум о своей работе, а все остальное предоставлял воображению собеседника, особенно если беседовал с литератором. Однажды мне довелось слышать его интервью корреспонденту одной из центральных наших газет. Корреспондент, совсем юноша, очевидно, воображал, что писатели приблизительно все одинаковы, и задавал автору "Малахитовой шкатулки" вопросы такого характера и в таком количестве, как уже привык задавать всем. Павел Петрович отвечал ему в своей манере - ясно и скупо. Юноша придумывал все новые вопросы. Павел Петрович терпеливо повторял уже сказанное. Юноша настаивал, а Павел Петрович мягко, но решительно отводил все попытки корреспондента навязать ему то, что он не хотел и не считал нужным развивать в беседе.

- Ну, Павел Петрович, - сказал кто-то, также наблюдавший эту сценку, - молодой человек ушел огорченный: не получилось у него "богатого интервью" с вами!

- Ему еще учиться надо, люди-то ведь разные, - коротко, но твердо ответил Бажов.

Также не любил он, что называется, ходить душа нараспашку или слишком открыто и шумно выражать свои чувства. Вернусь в связи с этим к вечеру, когда Павла Петровича впервые увидели в Москве. Вечер прошел тепло и сердечно, наши знаменитые чтецы прекрасно прочли несколько сказов (к сожалению, уже не помню, что именно читали), и все мы от души поздравили Павла Петровича с успехом. Каждому, кто приглядывался к нему, нетрудно было себе представить, что, конечно, Бажов с волнением ехал в Москву, что вечер и дружеский прием в Союзе советских писателей растрогали его. После вечера я спросила его, как понравилась ему эта дружеская встреча, он ответил кратко:

- Хорошо.

Потом, разгладив прозрачную седую бороду и улыбнувшись светлыми грустными глазами, он повторил:

- Все было хорошо.

После мне довелось два-три раза встречаться с Павлом Петровичем в Москве. Уже большая, заслуженная слава окружала его имя. "Малахитовая шкатулка" стала одной из любимейших книг советского читателя. А Павел Петрович был все тот же: черная толстовочка, подпоясанная ремешком, неспешная походка, мягкая улыбка - и та же собранность натуры, глубокой и сосредоточенной.

Особенно почувствовала я эту черту бажовского характера в годы Великой Отечественной войны. В начале октября 1941 года я приехала в Свердловск как корреспондент "Правды", для освещения в печати патриотического труда нашего тыла. Каждый советский человек помнит, как напряжены были все силы души в те грозные дни, когда наша родина обратилась в страну - военный лагерь. В одной из приемных Свердловского обкома ВКП (б) среди группы ожидающих приема, большинство которых были в военной форме, я вдруг увидела знакомую черную толстовку, седую бороду и задумчиво-спокойный взгляд светлых глаз.

- Павел Петрович! Как я рада вас видеть!

Сразу вспомнился творческий вечер Павла Петровича в верхней гостиной нашего Дома писателей, вспомнилась наша бесценная мирная жизнь. Однако распространяться об этих чувствах было некогда. Павел Петрович задал только несколько вопросов о московской жизни, о Союзе писателей, поинтересовался, кто из московских писателей ушел на фронт. Потом рассказал, что пришел в обком посоветоваться, как вести работу в Свердловском отделении и вообще как "сохранить силы людей".

- Сохранить силы? Чьи?

- Ну... творческие силы тех писателей, которые уже начали прибывать сюда.

Далее он сказал, что предвидит многие трудности бытового и материального порядка, которые, конечно, мешают творческой работе.

- Кто потверже духом, кто помнит всегда, что страна-то наша теперь военный лагерь, тот все перенесет достойно. А на другого посмотришь - он уже сдал... Жалко и досадно за такого: талантлив, умен, а вот избалован - успехами ли, слишком ли размеренной, уютной жизнью, бог его знает... Словом, тяжко ему очень. А талант лежачим камнем, без работы художественного воображения, пребывать не может и не должен. В дни испытаний, напротив, талант должен развернуться по-боевому. Вот и хочется по возможности создать писателям условия для творческой работы в военное время: жилплощадь, снабжение, пайки там и все прочее...

- Вижу, Павел Петрович, вам будет жалко, если из-за трудностей военного времени не будут созданы новые произведения?

- Конечно, конечно! - взволнованно и быстро сказал Павел Петрович. - Ведь что для литературы пропало, то и для народа пропало.

Не это ли хозяйское чувство к литературе и убеждение, что каждое настоящее произведение входит в арсенал духовной жизни народа, не эта ли хозяйская забота и любовь к мирному созиданию заставляли Бажова в те грозные годы, не считаясь ни со временем, ни со слабым своим здоровьем, помогать товарищам по литературе личными хлопотами в разнообразнейших делах писательской жизни? К осени 1941 года, как известно, в Свердловск съехалось много деятелей советской литературы, искусства, науки. Всех этих людей надо было разместить, создать хотя бы скромные, но все же нормальные условия для работы, а это было уже не так легко. Помощь Павла Петровича во всех случаях такого рода была просто неоценима; да ведь и то сказать - он в городе всех знал, и его все знали. Бывало, позвонишь к нему или, увидясь лично, просишь помочь, отправиться вместе к кому-нибудь из местных властей. Он никогда не отказывался. Однажды (помню, был мороз с метелью) мне стало совестно, что мы, люди несколько более молодые, беспокоим старого, болезненного человека. Помню, Павел Петрович шел по улице, то и дело надвигая шапку на глаза, снег бил ему в лицо, он сбрасывал его рукой с заиндевевшей бороды и шагал не останавливаясь.

- Ох, не сердитесь, Павел Петрович, вытащили мы вас в такую ужасную погоду!

- При чем тут погода, если необходимое дело надо выполнить! - отвечал Павел Петрович и еще решительнее пошел вперед.

Однако решительность его всегда выражалась по-своему, по-бажовски. В то суровое время множество приезжих людей часто вынуждены были "осаждать" свердловских руководителей своими просьбами, и, как правило, самыми насущными. Случалось, иной руководитель учреждения иногда, или по занятости, или не разобравшись в вопросе, показывал желание отложить дело, советовал "побывать завтра". Вот здесь-то и проявлялась решительность Павла Петровича. Приподнявшись с места, он неторопливо пересаживался поближе к руководителю, которому так хотелось, чтобы мы "побывали завтра", и произносил несколько фраз, простых, спокойных, но таких веских, что начальник быстро менял тон. Кто не вспоминал в ту минуту, что к нему в кабинет пришел не со своей личной, а с общественной просьбой любимый народом уральский чародей слова, создатель горнозаводских сказов, старый коммунист, человек громадного жизненного опыта, правдивый, принципиальный! И всегда оказывалось, что поворот в переговорах по данному вопросу, предложенный Бажовым, самый правильный и целесообразный.

- Ну... во-от, - сказал он однажды, после одной из таких деловых бесед, лукаво помаргивая светлыми грустноватыми глазами, - иногда и стариков полезно в компанию прихватить, дело скорее продвинется.

Однажды я сказала полушутя:

- С вашим терпением, Павел Петрович, чего не одолеешь!

Но он ответил серьезно:

- А без терпения людей и не поймешь.

Действительно, мне и не случалось видеть, чтобы Бажов кого-то не понимал или становился в тупик, не зная, как отнестись и как раскрыть смысл какого-то явления. Конечно, его старались как можно меньше беспокоить, а потом, когда и трудная жизнь военного времени все же вошла в какую-то норму, каждый разумный человек уже считал невозможным тревожить Павла Петровича - "поберечь надо старика". А он неустанно работал, создал ряд новых чудесных сказов, таких, например, жемчужин, как сказ "Живинка в деле", - неустанно всматривался, изучал в большом и малом черты бытия грозного, неповторимого времени.

Вспоминается один вечер, когда эта черта бажов-ского характера и - хочется сказать - творческого слуха особенно ярко мне запомнилась. Было это в Рев-де, куда мы ездили, кажется, зимой 1942 года; это был один из многочисленных в то время литературных вечеров. Помню, как мы шли с Павлом Петровичем к Ревденскому заводу, где еще сохранились здания демидовских времен. Был лунный морозный вечер. Мы постояли против здания бывшей демидовской конторы - длинного, приземистого корпуса с узкими окнами.

- Здесь толщина стен больше метра, - заметил Павел Петрович и усмехнулся. - Строили Демидовы свои заводские здания тяжко, прочно, будто крепости, уж по крайней мере лет на пятьсот... думали, что их царство никогда не кончится!

Мы побывали в некоторых цехах, поговорили с рабочими, инженерами, а в одном из цехов нас пригласили побеседовать с ревдинскими стахановцами во время перерыва ночной смены. Павел Петрович внимательно слушал, что рассказывали рабочие о своем труде "гвардейцев тыла", как в то время всюду любили говорить на Урале. Одним из последних стал рассказывать старый рабочий, уже далеко за шестьдесят, и, как тут же выяснилось, персональный пенсионер. "Сердце не выдержало в грозный час дома сидеть", - и он вернулся в свой горячий цех. Павел Петрович смотрел на старого металлиста, особенно уважительно и ласково расспрашивал его, и тот отвечал ему с таким же уважением и любовью. Наконец Павел Петрович мягко, наклонившись к рассказчику, спросил:

- А вот скажите... просто как старик старику... теперь, когда вы вернулись на завод, о чем вы чаще всего думаете?

Старый металлист помолчал, улыбнулся.

- Часто я думаю: а хорошо, что я детей своих переспорил. Дети у меня хорошие, работящие, два сына и две дочери, но рассуждали они обо мне, прямо сказать, неправильно.

И старик рассказал, как дети настойчиво внушали своему отцу-пенсионеру, что "отныне жить ему на покое", ни о чем не заботиться, - дело его "стариковское", его будущее уже во всем "решено и подписано", то есть ни в каких событиях он-де больше участвовать не может, и, следовательно, ему остается только отдыхать. Но, вернувшись в родной цех, в напряженную жизнь завода военной эпохи, старый рабочий почувствовал в себе прилив новых сил, а священная тревога за родину и страстное стремление отдать свой труд и многолетний опыт на борьбу за ее победу над врагом утвердили в нем сознание, что он не только участвует в событиях, но и решает их.

- Теперь каждый человек, кто честно и горячо работает, от самого молоденького ремесленника до старого кадровика, вот как я, все решают дело победы, Павел Петрович!

- Именно так... решают! Весь советский народ, от ремесленника до академика, единодушно решает... Этакую силу не сломишь!

И Павел Петрович, поглаживая бороду, оглядел собеседников медленным и просветленным взором, будто призывая их вдуматься в слова старого металлиста. Мне казалось, что хотя Бажов не повторял больше этой мысли, люди почувствовали ее и то настроение просветленной, уверенной гордости за родину, за народ, с которой мысль была выражена.

Вообще не в натуре Бажова было резко подчеркивать, настаивать, нажимать. Мне часто думалось, что он, что называется, брал людей за душу именно вот этой присущей ему мягкой сдержанностью выражения. Она как бы внушала тем, кто общался с ним: "Я верю, что вы, как разумные и честные люди, понимаете сами, как важно поступить именно так". Всякая непродуманность, ненужная резкость, торопливость, привнесение в общественную работу чего-то случайного, постороннего, неделового глубоко огорчали его.

Помнится, как однажды зимой возвращались мы вместе с Павлом Петровичем с одного довольно шумного писательского собрания. Он выглядел усталым и недовольным. Я спросила, не собрание ли этому причиной.

- Да, - ответил он, утомленно покашливая. - Вот ведь некоторые наши товарищи уж, кажется, и видели, и знают много, а - какая забывчивость! - выступают иногда и судят о предмете, будто у нас сейчас не война, а спокойное, мирное время. В перерыве я указал было на это обстоятельство одному такому товарищу, а он мне в ответ: "Если, говорит, что-нибудь меня раздражает, никакие времена и обстоятельства меня уж не остановят... и пока, говорит, я не разряжу своего раздражения или возмущения, до тех пор я не могу успокоиться". Далее я его спрашиваю: "А не приходит вам в голову при этом простая мысль - правы ли вы, не желая сдерживать раздражения ваше?" А он: "Эх, говорит, Павел Петрович, вы как художник должны понимать, что страсти в человеке с терпением не уживаются. Тут, говорит, нечего меня учить". - "А не желаете ли, - говорю я ему, - все-таки поучиться?" Он спрашивает: "У кого же именно?" Я: "У наших снайперов на фронте". Он уже иронически: "Извините, Павел Петрович, не вижу связи". Я: "Связь мне вполне ясна. У снайпера страстная, непримиримая ненависть к врагу уживается с самым непоколебимым терпением. Снайпер, случается, часами, днями выслеживает врага, не обнаруживая себя ни движением, ни даже вздохом, борется с врагом поначалу своим точнейшим расчетом, выдержкой, хладнокровием, терпением... и наконец "снимает" вражеского снайпера своим воинским искусством и ненавистью".

- Что же ответил на все это ваш оппонент?

Павел Петрович тихонько усмехнулся.

- Согласился. Только спросил: "А если, говорит, я возмущен недостатками нашей работы, так, значит, я должен сначала хладнокровно всмотреться в эти отрицательные явления, а потом по-снайперски бить?.." Так мы с ним и договорились: изучи сначала причины недостатков, продумай способы борьбы с ними - и наваливайся на них, искореняй!

Павел Петрович с решительно-веселым видом рубанул ладонью по воздуху и засмеялся милым стариковским смешком с хрипотцой и лукавинкой. Очень похоже было, что пока он пересказывал свой разговор, настроение его улучшилось. Помолчав, он добавил:

- Бывает, поддастся человек минуте... Но если настоящий, совестливый художник, он скоро осознает, что был неправ.

Потому-то, наверно, Бажов и не назвал имени своего оппонента. Вообще Павел Петрович не любил "суетолков о соседях", как однажды он выразился полушутя-полусерьезно. Когда он точно знал, что кого-то действительно есть за что похвалить и поддержать, он делал это с явным удовольствием. С ласковой улыбкой поглядывая на выступающих по этому поводу и неторопливо поглаживая серебряную бороду, он кивал в знак своего глубокого удовлетворения и согласия.

При своем слабом здоровье Бажов был совершенно лишен какого-либо брюзжанья по отношению к молодым здоровым людям, особенно к детям.

Вспоминается мне забавный случай на одном из литературных вечеров где-то под Свердловском, в заводском клубе.

Среди взрослых и молодежи сновали ребятишки младшего школьного возраста. Вечер для них был слишком серьезен, и они, насытив свое любопытство разглядыванием членов президиума, довольно скоро обратились к своим делам. Четверо мальчишек, заметив, что строгая билетерша куда-то исчезла, увлеклись игрой. Двое из них заняли два крайних стула в третьем, а двое в четвертом ряду и, поочередно подбрасывая вверх меховой мячик, сшитый из двух кусочков рыжей и белой овчины, приговаривали: "Заяц, лиса... заяц... лиса..." Ребята так увлеклись своей игрой, что их шепоток и смех разносились по всему залу. На них возмущенно шикали. Они затихали на минуту и снова принимались за свое. Павел Петрович читал с трибуны один из новых своих рассказов - "Тараканье мыло". Его тихий голос то и дело заглушался громким шепотом разыгравшихся ребят: "Лиса... заяц..." Рассердившись наконец на этих неугомонных нарушителей порядка, я спустилась в зал, подошла к ребятам и приказала им следовать за собой. В клубном фойе я принялась стыдить их: хотя они и школьники младших классов, но уже должны понимать, как бессовестно с их стороны мешать Павлу Петровичу, и т. д.

Ребята присмирели, а один, самый маленький, с курчавым каштановым хохолком на макушке, виновато посмотрел смышлеными карими глазами и обезоружил меня следующими словами:

- Тетя, да ведь мы совсем маленько и поиграли-то... Вот я десять раз лисой был, а зайцем всего четыре... А лисой быть часто никому неохота, плохо!

- А чем же это плохо? - спросил спокойный голос, и мы увидели Павла Петровича, вставшего за колонной. Улыбаясь, он смотрел на ребят, и взгляд его выражал живой интерес. - Чем же плохо, что ты всего четыре раза был зайцем?

- Уж как это плохо! - горячо сказал мальчик. - Если белый мех кверху, значит, я в зайцы выхожу, если рыжий, значит, я лисой становлюсь. А если часто лисой бываешь, значит, зайца она съела... значит, ты вроде съеденный. Понятно?

- Вполне, - улыбнулся Павел Петрович. - Кому охота быть съеденным... Ну, а если ты чаще бываешь зайцем, то, значит, ты живой?

- Да! Значит, я убежал от лисы!

- Понятно-о! - раздумчиво протянул Павел Петрович. И вдруг нежно, будто про себя, усмехнувшись, произнес: - Когда я мальчишкой был, мы, помню, похоже, как и вы, играли...

И он, казалось, растроганный этим неожиданным воспоминанием, рассказал по просьбе ребят несколько случаев из своего далекого детства. Подошли и еще какие-то ребята, и все сгрудились около старого чародея уральских сказов и слушали его, взволнованные, зачарованные, как полвека назад слушал и он сам, покоренный чудесными сказами дедушки Хмелинина. Как я досадовала потом на себя, что, заслушавшись вместе с ребятами, не записала, что называется, по горячему следу этих нескольких новелл о детских играх, этих прелестных экспромтов, полных красок, юмора и светлой радости детства.

- Радость-то человеку всегда нужна, как воздух и пища, даже и в трудное военное время, - сказал Бажов по другому поводу.

Было это в начале зимы 1941 года. После литературного вечера в клубе Уралмашзавода мы не торопясь шли по улице заводского городка - Павел Петрович, фольклорист В. А. Попов и я. В. А. Попов завел разговор об уральском песенном фольклоре, который ему хотелось собрать.

- Что ж, песни ведь никуда не делись, - произнес Павел Петрович, - как жили в народе, так и живут. Да вот... стойте, стойте...

Он прислушался и довольно усмехнулся, указывая на ярко освещенные окна в первом этаже одного из больших каменных домов. В открытые форточки окон слышалось веселое хоровое пение.

- "Чарочку" поют, - пояснил Павел Петрович и, обращаясь к фольклористу, добавил: - Вот вам старинная уральская песня. Застольная, на свадьбах поют.

И мне эта песня была с детства знакома, но сейчас было неприятно слышать ее, как неприятен был и веселый шум, доносившийся на улицу. В душе еще были свежи впечатления нашей московской жизни в грозовое лето и осень сорок первого года - бомбежки, бессонные ночи, строгий и напряженный строй жизни. После всего этого свадебное веселье (за тюлевыми занавесками все было отчетливо видно), эта застольная песня, веселый шум за столом показались мне в первую минуту даже чем-то несовместимым с переживаемым временем. Со свойственной ему чуткостью Павел Петрович сразу заметил это настроение, но не удивляясь спросил:

- Выходит, значит, если война, так молодые люди и жениться не смей?.. Ага, вы так не думаете? Очень хорошо. Значит, вы за... тихую свадьбу... посидеть за столом, вчерашнего пирога поесть... - и отправляйтесь, гости, восвояси?.. Нет, вы так тоже не думаете?.. Значит, свадьба как свадьба. Мы ведь не знаем, - может быть, жениху-то скоро на фронт идти. Будет воину о чем вспоминать... и он еще злее - ведь от счастья его враг оторвал! - будет бить, громить врага. А может, жених и невеста оба на Уралмаше работают, эти двое из сотен тысяч наших тружеников. Счастье-то ведь человеку всегда дорого, радость-то человеку всегда нужна, как воздух и пища. У этих двух молодоженов работа теперь еще спорее пойдет, а для государства очень важно - они ведь какие-то части наших боевых машин делают...

Мы уже далеко отошли от дома, где была свадьба, а Павел Петрович продолжал говорить о ней:

- Свадьба - быт, конечно, однако не только быт. Мне, старику, вот именно теперь особенно приятно видеть, что люди справляют свадьбы, что молодежь танцует... во всем этом чувствуется уверенность в будущем. Или вот была недавно у меня встреча со студентами - какие славные ребята, сколько планов на будущее!.. И заметьте, все эти планы полны уверенности в великолепном будущем нашего Советского государства, которое обязательно победит в этой страшной, невиданной войне.

Конечно, у каждого из нас нашлось немало живых примеров этой уверенности в будущей нашей победе, уверенности, что ярко и конкретно выражалась в жизненных планах множества простых советских людей.

Павел Петрович вдруг приостановился, посмотрел на небо и как будто вне связи с разговором сказал:

- Эх, звезды-то... что зерна золотые...

Потом надвинул шапку поглубже и зашагал опять, как бы думая вслух:

- Великое дело - уверенность, сознание своей исторической правоты! Какую силу дает оно для жизни, силу неистощимую! Нам, старикам, конечно, трудновато, а то и просто нереально далеко в будущее заглядывать... а вот насчет победы нашей и возвращения мирной жизни я загадал точно: доживу! Трудно пока, а все равно время на нас работает, и каждый день приближает нас к победе, к миру, обязательно приближает!

Эту мысль, что каждый день приближает нас к победе, к миру, что трудовой подвиг народа в тылу и беззаветная храбрость наших воинов на фронте, вся эта могучая сила миллионов, вдохновляемая великим учением нашей партии, является вернейшей основой победы советской державы, - эту мысль Бажов, как подлинный писатель-патриот, проводил во всех своих выступлениях, которые мне довелось слышать. И что еще было приятно: каждый раз эта мысль подкреплялась живыми и неповторимыми примерами трудовых подвигов народа в разных областях жизни Урала, которую Бажов знал глубоко и чувствовал всем сердцем.

В его высказываниях никогда не замечалось высокой температуры пафоса и торжественности, да ко всему внешнему облику его это едва ли бы подошло. Все в нем - голос, взгляд, жесты - было сдержанно, негромко, скупо. Может быть, поэтому некоторые считали его уже "уставшим от жизни", суховатым, даже скрытным человеком, не желая, очевидно, присмотреться к особенностям бажовского характера. Все, что он делал и говорил, было всегда удивительно органично его природе, его опыту и взглядам на жизнь. Никогда не замечала я, чтобы Бажов высказал случайное мнение или вынес решение, от которого потом самому пришлось бы открещиваться. Он предпочитал помолчать, если не знал данного вопроса, и с осторожностью, взвешивая каждую подробность, подходил к разбору сложного дела. Всего важнее для него, как он выразился однажды, была "большевистская принципиальность и польза для дела". В его возрасте иногда и нелегко было вмешиваться в писательские дела, и тем более - в столкновение разного рода "материальных" интересов. Естественно, его старались оберегать, не загружать лишними обязанностями: "Бажов у нас один". Но если ему случалось услышать спор по идейно-творческим вопросам, он не мог долго оставаться в положении наблюдателя. Хочется привести один из таких случаев.

Наверное, все жившие первые годы войны в Свердловске помнят часы обедов в разных "ответственных" столовых. Там, как в клубе, встречались все: академики, писатели, композиторы, художники, актеры. Обслуживали обедающих невероятно медленно, и потому время ожидания посетители скрашивали разговорами. Однажды, войдя в зал и ища глазами свободное место, я увидела Павла Петровича. Сидя перед пустым еще прибором, он разговаривал о чем-то с несколькими незнакомыми мне посетителями. Двое из собеседников, еще молодые, были (как потом оказалось) художники, один - художественный критик, двое - композиторы, люди уже за сорок, а шестой собеседник - один из маститых наших музыкальных деятелей. Последний в разговоре, правда, участвовал вяло, только временами вставляя короткие замечания, и явно не поддерживал высказываний художественного критика. Самый молодой из всех, критик, похоже, очень нервный, с таким видом, будто обижался на всех, что-то запальчиво доказывал, обращаясь чаще всего в сторону Павла Петровича. Бажов отвечал ему, спокойно поглаживая серебряную бородку и как бы с сожалением поглядывая на сердито-возбужденное лицо молодого человека.

Поблизости за столиком освободилось место, которое я и поспешила занять, очень заинтересованная разговором. Художественный критик, как уже скоро стало понятно, утверждал, что во всех областях искусства "имеют одинаковое право и значение решительно все направления - от кубизма, экспрессионизма и т. д. и до реализма", что каждое "имеет свою ценность и смысл" и что "самое плодотворное положение в искусстве", по его мнению, заключается в следующем: пусть-де все направления спорят между собой, пусть каждое по-своему доказывает "свой смысл и красоту", и вот в этой-де "драке" и "рождается истина" и т. д. Критик приводил разные примеры, но всякий раз Бажов своими жизненно яркими и художественно убедительными примерами спокойно разъяснял ему несостоятельность его путаных рассуждений.

В спор уже начали вмешиваться и ближайшие соседи. Все мы так дружно поддерживали Бажова, что незадачливый "защитник всех направлений", как он сам себя называл, наконец обиженно воскликнул, обращаясь к Павлу Петровичу:

- Целое наступление на меня, чтобы сделать удовольствие Бажову! Вы можете торжествовать, Павел Петрович!

- Вот уж к чему не стремлюсь, да и незачем это мне, - спокойно ответил Павел Петрович.

- Но вас же так рьяно поддерживают.

- Не меня, а социалистический реализм, который для всех нас, работников советского искусства, является ведущим творческим методом.

Тогда критик стал доказывать, что социалистический реализм он-де "включает в свою концепцию в порядке всеобщего равноправия" и т. д. Но Бажов все с тем же неистощимым спокойствием глубокого убеждения снова переборол его:

- Вы хотите любить все - и ничего в особенности. Проще говоря, вы ничего всерьез не любите. В искусстве, как и в жизни, так думать и действовать нельзя. А где же тогда борьба в искусстве за все новое, передовое, где конфликты?

- Да, конфликт действительно главная пружина действия, - недовольно согласился критик.

- Ну вот, сами видите, - усмехнулся Павел Петрович, - без пружины машина не пойдет.

Когда, не поддержанный никем, критик ушел восвояси, я спросила Павла Петровича:

- Давно знакомы вы с этим молодым, но старомодным эгоцентристом?

- Первый раз в жизни вижу. Просто вместе очутились за столом... ну, и я даже при спокойном моем характере не мог равнодушно слушать эту формалистско-эгоцентрическую ересь.

Когда в начале весны сорок третьего года я поехала в Москву, встретиться, поговорить напоследок с Павлом Петровичем не пришлось: он был болен. Конечно, я знала, что буду еще встречаться с ним в Москве, но в тот день как-то очень тянуло сердечно сказать ему, как много значило, особенно в трудное военное время, встречать всегда в Павле Петровиче старшего товарища, умного, отзывчивого, богатого разносторонним опытом жизни, всегда по-партийному принципиального, чутко понимающего творческую жизнь, идейно-художественную природу таланта каждого писателя. Хотелось за все это сказать сердечное спасибо, пожать руку нашему уральскому волшебнику поэтического слова и прекрасному человеку.

Весной сорок четвертого года в Союзе писателей была первая после начала Великой Отечественной войны конференция, созванная Комиссией по работе с русскими писателями республик, краев и областей. Павел Петрович делал доклад о работе Свердловского отделения СП. Выглядел Бажов бодро, новая черная толстовочка ловко сидела на его небольшой фигуре, гладко причесанные седые волосы над высоким лбом приятно серебрились. Слушая его доклад, как обычно, деловой, самокритичный, я вдруг вспомнила высказывание одного из художников, которому Литературный музей СССР заказал портрет Бажова. Художник, недавно познакомившийся с Павлом Петровичем, рассказывал мне о своих впечатлениях: "Какая чудесная "натура" Павел Петрович! Эти серебряные волосы и борода, этот чистый, просторный лоб, в котором так и читаются мудрость и полет фантазии!"

После доклада Бажова ко мне подошел поэт-дальневосточник Петр Комаров. Он радостно улыбался:

- Знаете, Анна Александровна, оказывается, Павел Петрович читал мои стихи... я этого никак не ожидал, честное слово!.. Я думал, прозаики поэтов не читают, так я и Павлу Петровичу сказал. А он засмеялся. "По поводу такого мнения, говорит, сделали скидку на вашу молодость". Потом, кроме добрых слов, он сделал ряд верных и тонких замечаний, которых, пожалуй, я даже от поэтов не слыхал. Я слушал Павла Петровича и думал: "Широкая, светлая душа у этого человека!"

В тот же день я поблагодарила Павла Петровича за его душевную беседу с поэтом-дальневосточником. Петр Комаров, кстати, на конференции определенно проходил "в именинники" - его стихи обсуждались особенно оживленно, как создания подлинно поэтического и свежего таланта. Внимание Бажова к этим дальневосточным стихам было мне приятно еще и по другой причине: талантливый поэт уже давно болел туберкулезом, и, как часто бывает с больными, моральная поддержка и похвала исключительно взбадривали его.

Павел Петрович, выслушав это, понимающе кивнул, а потом произнес с доброй и многозначительной улыбкой:

- Талантлив парень, талантлив по-настоящему. Было бы только здоровье, а победа у него впереди.

Наш чудодей как напророчил: прошло не много лет, и стихи поэта-дальневосточника Петра Комарова были удостоены Государственной премии.

Довелось мне еще несколько раз встречаться с Бажовым, когда он приезжал на сессии Верховного Совета СССР. В перерывах между заседаниями Верховного Совета он непременно заходил в Союз писателей - и всегда по поводу важных и насущных вопросов для писателей Свердловской области. Не помню случая, когда бы Бажов не знал, кто из писателей-уральцев над чем работает и какие произведения скоро выйдут в свет. В один из приездов Павла Петровича в Москву, в конце сороковых годов, все беседовавшие с ним в тот день обратили внимание на его болезненный вид и странный, мутный взгляд. Он устало щурился, прикрывая глаза рукой. На вопросы, что с ним, почему он так дурно выглядит, Павел Петрович отвечал нехотя:

- Да ничего особенного. Нездоровится немного... ну, и глаза что-то...

Это "что-то", как потом выяснилось, была болезнь сетчатки, грозившая зрению тяжелыми последствиями. Однако сам Павел Петрович относился к своей болезни без особого беспокойства.

- Павел Петрович, дорогой, да вам надо лечь в глазную больницу, ведь в Москве у нас есть замечательные офтальмологи, - говорили ему.

- В больницу только попади, время так мимо тебя и побежит, - отшучивался он. - Нам, старикам, и такого зрения хватит.

На своем юбилейном вечере в Центральном Доме литераторов Павел Петрович был оживлен и будто весь светился сердечной радостью: его, лауреата, автора чудесной "Малахитовой шкатулки", государственного деятеля, собралась поздравить литературная общественность, писатели, родные, друзья, литературная молодежь. Помню, как понравилась всем заключительная речь юбиляра: только в словах благодарности всем пришедшим на его праздник Бажов сказал очень скупо о себе, а в основном он говорил о советской литературе, о неиссякаемой силе ее идей, о жизненной правде ее образов, о благородных и ответственных перед народом задачах передового художника, неутомимого борца за мир во всем мире, советского писателя.

- Крепок еще старик! - говорили в тот вечер, и уж конечно никому не пришло в голову, что эта встреча писателя с собратьями по перу и с читателями одна из последних. Уж таков этот неписаный закон литературной жизни: человек цветущей творческой силы представляется нам и физически крепким.

Известие о тяжелой болезни Павла Петровича поразило меня. Несколько раз я хотела пройти из поликлиники в больничную палату к нашему Бажову, но посетить Павла Петровича так и не удалось. Врачи явно неодобрительно смотрели на посещения больного: "Павел Петрович слаб, очень просим не беспокоить его". Много, наверно, дружеских, теплых приветов передавали Бажову в те дни. Однажды во время лечебной процедуры я услышала разговор двух медицинских сестер, которые с искренней печалью говорили о Павле Петровиче, что он "очень-очень плох".

Прошло два-три дня, и мы простились с Павлом Петровичем навсегда.

Воспоминания о большом художнике слова, чья жизнь и творчество были так органично слиты с бытием советского народа, всегда для меня связаны не только с чувством печали об ушедшем, но и с чувством горечи и недовольства: общаясь с человеком при жизни, мы все-таки мало и бегло откладываем в памяти, многое помнится неточно, бледно, а то и просто теряется. Однако самое главное остается: душевное уважение и любовь к творческой личности писателя, к патриотическому труду его жизни для блага нашей великой родины и советского народа.

Москва, 1952 - 1960 - 1978

предыдущая главасодержаниеследующая глава










© Злыгостев А.С., 2001-2019
При использовании материалов активная ссылка обязательна:
http://litena.ru/ 'Литературное наследие'

Рейтинг@Mail.ru