По следам легенды (Борис Рябинин)
Помню, как обрадовал меня летом 1939 года неожиданный телефонный звонок: Павел Петрович приглашал меня, тогда еще совсем молодого литератора, сопровождать его в поездке на свою родину - в Полевский район.
- Вдвоем-то веселее, - пояснил он свое предложение. - И тебе польза: Полевское повидаешь.
Полевский район - родина уральского рабочего фольклора, родина изумительных по яркости формы и глубине содержания устных рабочих сказов, ставших ныне бажовскими сказами, по имени того, кто придал этим самоцветам устного народного творчества ювелирную огранку, собрал их, философски осмыслил, ввел в мир большой литературы, и вполне понятно, что я ответил немедленным согласием.
Своими глазами посмотреть на места, описанные в "Малахитовой шкатулке", увидеть и понять почву, на которой она выросла, да еще проделав это путешествие в сопровождении самого автора сказов, - право, для этого стоило отложить любые срочные дела!
Павел Петрович ехал в знакомые места после долголетнего перерыва. Еще не были написаны сказы "Ермаковы лебеди", "Веселухин ложок", "Не та цапля" и многие другие. Всем им суждено появиться после этой поездки.
И вот мы в поезде. Павел Петрович приумолк, все чаще поглядывает на окно, наконец негромко произносит:
- Сысертская дача пошла.
Смотрю по направлению его взгляда, но никаких особых признаков Сысертской дачи не вижу. Все тот же пейзаж, почти не изменяющийся от самого Свердловска: лес, перелески - колки, кое-где небольшие лесные пашни, время от времени неглубокие зеленые лощины. Однако спокойно-уверенный тон моего спутника не оставляет сомнений. А вскоре и названия разъездов подтверждают, что действительно "пошла" Сысертская дача.
На соседнем сиденье, за нашей спиной, двое пассажиров, по виду колхозники, оживленно рассуждают о золотом самородке, найденном недавно в здешних местах. Павел Петрович уже давно с интересом прислушивается к их беседе, неторопливо покуривая папиросу.
- Ведь уж все кругом ископано было, перешеек маленький остался. Тут и накопались... Только лопатой ковырнули - и готово!
Павел Петрович, не выдержав, оборачивается:
- Велика ли находка?
- Тринадцать семьсот.
- Славно. Где нашли?
- В Косом Броду.
- А вы сами-то откуда будете? - поинтересовался он после непродолжительной паузы.
- Из Полевского, - ответил один из беседующих.
- Из Полевского? - оживился Павел Петрович. - Ну что, как он? Изменился?
- Да есть кое-что. Криолит, завод большой. Гумёшки, говорят, разрабатывать опять хотят. Домов новых понастроили, стадион. Церква-то знали, где стояла?
- Знал.
- Ну, так тут, около этого места, стадион нынче...
Павел Петрович докурил папиросу, молчит и задумчиво щиплет бороду.
Станция Мраморская. Недалеко от железнодорожной линии высится серое каменное здание фабричного типа - мраморный завод. Когда проезжаем мимо него, Павел Петрович припоминает вслух:
- Старый заводик. Лет двести, не меньше. Самый тихий завод, какой знаю. Бывало, даже страшновато становилось: идешь по поселку - тихо, никого не видно... все на заводе. А работа тихая: шир-шир по плите пилой... Придешь на завод, а там сам тешет, сама вертит, ребята ширкают. Работали целыми семьями. Двести лет камень тешут... А жили бедно, даже собак не держали, кроме попа мраморского - тот здорового волкодава кормил.
Видно было, что воспоминания переполняют его. С волнением и живым интересом всматривался он в каждую деталь, сравнивая с тем, что было раньше, попутно приводя в разговоре любопытнейшие, характерные подробности из старого горнозаводского быта и вообще из истории Урала, по-своему осмысляя многие мелочи, которые прошли бы незамеченными для другого глаза.
На станции Сысерть вышел, походил по перрону и, возвратившись, сообщил, что станция, пожалуй, не изменилась.
Езда не дальняя, от Свердловска до Полевского по прямой не более шестидесяти километров, но Павла Петровича разбирало нетерпение.
- Вот они, Гумёшки, смотрите! - спешит показать он в окно.
Поезд медленно подтягивается к остановке. За окном видны обширные заброшенные выработки. Там и сям торчат трехногие буровые вышки. За ними, у подножия невысокой облысевшей горы, поселок. По другую сторону железнодорожного полотна дымит большой, обнесенный забором завод.
Выходим из вагона. Павел Петрович на ходу осматривается и вполголоса бормочет:
- Изменилось, изменилось... Неузнаваемо стало...
О своем приезде Павел Петрович никого не предупредил. Нас никто не ждал, не встречал. Наняли возницу с лошадью, погрузили в телегу чемоданы, сели сами, и незатейливый экипаж загремел по нескончаемой, вытянувшейся в ниточку главной улице поселка.
Примерно на половине пути седоусый возница обернулся:
- Вы у нас бывали? Я как бы видал вас...
- Бывал, - отозвался Павел Петрович. - Давненько уж.
- Я и не говорю, что вчера. Не вчера родился.
- Да и я не вчера, - с юмористической серьезностью заметил Павел Петрович. - Вижу по усам, с кем имею дело.
Когда телега остановилась около Дома приезжих, Павел Петрович вежливо осведомился, как фамилия возчика. Тот в свою очередь тоже спросил и, услыхав в ответ: "Бажов", сразу оживился:
- Стойте-ко! Василий Семеныч?
- Павел Петрович.
- Как же! Петра-то Васильевича хорошо знал! Батюшку вашего! Это шкатулка, значит... изумрудная?
- Малахитовая, - с улыбкой поправил Павел Петрович.
- Да, да!
Распростились как самые лучшие друзья.
В Доме приезжих не оказалось ни одной свободной койки. Подвода уже уехала.
- Куда же мы теперь денемся? Лето, положим, не замерзнем, - шутливо-серьезно рассуждал Павел Петрович. - Ну, ничего, тут у меня один адресок есть на примете. Пойдем искать.
На главной улице поселка жил бывший ученик Бажова, Николай Дмитриевич Бессонов, к тому времени сам преподаватель средней школы. Остановились у него.
Встреча была сердечной.
- Павел Петрович! Сколько времени не видались! Борода-то - что же это? - совсем седая стала!
- Седая, Коля, седая... Да борода-то - полбеды. Вот слова захлестывает...
- Бывает!
- Бывает, конечно. Но когда часто, так начинает на размышления наводить: не пора ли с полукона бить? Это у нас так говорят, - пояснил Павел Петрович и тут же внес поправку: - Говорили.
- Давненько у вас не был. С женой последний раз приезжал. Сколько же прошло? - принялся он подсчитывать. - Девчонка младшая еще в чемоданчике была... Сейчас ей четырнадцать лет. Значит, годков пятнадцать прошло! Да и у тебя, гляди-ко, Николай Дмитрич, голова-то седая стает...
- Седая, Павел Петрович. За сорок ведь уже стукнуло.
- Ребят-то много ли?
- Четверых рощу.
- Вот это хорошо.
Пока жена Николая Дмитриевича хлопотала у самовара, гости в сопровождении хозяина дома отправились на прогулку. Выйдя переулком на зады поселка, перешли по мостику речку и поднялись на гору Думную - ту, что видели еще от станции.
Гора увенчана памятником. Это - в память расстрелянных здесь во время гражданской войны коммунистов. На мраморном пьедестале строгая фигура рабочего с винтовкой за плечом и с молотком в руках. Статуя отлита на Каслинском заводе, известном своими художественными изделиями из чугуна.
Гора невысока, полога и без единого кустика. Там и сям из-под сухой, тощей, выгоревшей на солнце травы высовываются острые ребра камней. Говорят, она исстари всегда была такой лысой. Но именно потому, что она открыта со всех сторон, с нее широкий вид на окрестности.
Павел Петрович сел на обломок каменной глыбы, словно извергнутой сюда подземным катаклизмом, и тотчас запалил неизменную папиросу. Легкий ветерок обвевает его лицо, шевелит седую бороду, раздувая синий дымок и рождая необыкновенную ясность мысли. Не так же ли сиживал здесь когда-то дедушка Слышко - Василий Алексеевич Хмелинин, по прозвищу "Стаканчик", неутомимый рассказчик, впервые заронивший в душу юного Бажова глубокую любовь к родному слову, пробудивший в нем неистребимый, на всю жизнь, интерес к многодумной, красочной народной побывальщине - легенде?
У подножия Думной струится речка Полевая. На противоположном берегу ее огороды. За огородами вплотную придвинулись первые дома поселка. Яркими белыми пятнами сразу бросаются в глаза две недавно отстроенные каменные школы-десятилетки и россыпь новых домов, образующих целый поселок на окраине старого. Дальше, немного отступя от домов, начинается лес, и за ним, заслоняя горизонт, встает сглаженная и как бы прижатая немного посредине Азов-гора. На вершине ее чуть видна триангуляционная вышка.
Левее поселка лежит пруд. Он тих и спокоен. По другую сторону поселка виден завод. Он плавает в облаках дыма. Правее местность понижается к речке, и на берегу, у пруда, стоит темно-красное, кирпичное, как видно, здание, приземистое, с непропорционально большой железной трубой, а за ним - уже совсем далеко - едва можно рассмотреть высокие трубы еще какого-то завода; самого завода не видно - он скрыт холмами.
Солнце уже село, но видимость еще была хорошей. Сильный полевой бинокль переходил из рук в руки. Наш гостеприимный и предупредительный хозяин охотно дает пояснения.
- Это Криолит, - говорит он, показывая рукой на окутанный дымом завод. - А вон то, низенькое-то здание с железной трубой, - Штанговая электростанция.
- Штанговую помню, - роняет Павел Петрович.
- А то, трубы-то, - Северский завод...
- Не узнать Гумёшки, - произносит Павел Петрович после некоторого раздумья и тут же деловито осведомляется: - На Думной разведки не было?
- Не было.
- А надо бы. Пожалуй, и нашли бы.
Помолчали.
- А далеки в Северском живы?
- Живы.
"Далеки" - это несколько параллельных улочек в поселке Северского завода. Оказалось, что есть здесь "поганый уголок" (западная окраина Полевского), "штаны" (две сходящиеся вместе улицы), "дьяконский рукав" (одно из покосных угодий) и еще много колоритных названий, оставшихся от прошлого.
Для любого приезжего человека они только занятное созвучие слов, для Павла Петровича - частицы его Жизни, и не только его, крупицы еще не написанной истории поселка, истории всего этого богато наделенного природой, с необычайно колоритным прошлым, края, почти осязаемые, живые вехи минувшей эпохи. И потому он с удовольствием вслушивается в эти названия, мысленно повторяет их про себя, как бы стараясь по-новому воспринять их.
Спускаемся с Думной. Из-под ног сыплются мелкие камешки. Павел Петрович, поскользнувшись, взмахивает руками, ища опоры для потерявшего равновесие тела. Но решительно и как бы даже с обидой отталкивает протянутую ему руку:
- Ну-ко, ну-ко, не мешай!
- Да я сам хотел поддержаться!
- А, это можно! - И подхватил дружески под руку.
Спустившись с другой стороны горы и пройдя немного вдоль речки, вышли на плотину. У подножия ее огромная выемка с остатками каких-то строений. Здесь стоял Полевской медеплавильный завод, тот самый, который фигурирует во многих бажовских сказах, положивший начало и поселку и вообще горному делу в здешних местах. От него сохранилось только несколько фундаментов, сваи, крохотный каменный корпус да будка сторожа на плотине с вырезанной из железа цаплей - знаком бывшего Сысертского горного округа.
- Ты эту цаплю сними, - говорит Павел Петрович, дотрагиваясь пальцем до моего фотоаппарата. - О ней будет особый разговор. Про нее народ даже песню сложил. Какую? А вот: "Горько, горько нам, ребята, под железной цаплей жить..."
- Ну вот, Павел Петрович, - замечает Николай Дмитриевич, - а еще жаловался, что слова захлестывает... Что-то не видно!
- Не каждый же раз, - добродушно улыбается Павел Петрович. - Бывает, что и ладно получается.
Так и подмывает спросить, какой "особый разговор" связан с железной цаплей, которая торчит на длинном шесте как память о давно минувшем, помятая и почерневшая, но не хочется нарушать течение мыслей Павла Петровича.
- Давно ли десятилеткой по плотине-то бегал... - задумчиво говорит он, наблюдая за купающимися в пруду ребятишками.
Внезапно на площади становится шумно - повалил народ из кинотеатра. Доносится пронзительный мальчишеский голос:
- Первый сеанс отпустили!
Павел Петрович чуть заметно улыбается:
- "Отпустили"... Хорошо!
Грохочет телега по деревянному настилу плотины, заглушая ритмичный шум падающей воды, - вероятно, так же стучала она пятьдесят, сто лет назад, - и тотчас доносится фырканье мотора проносящейся по улице автомашины. На зеркальной глади воды чернеет точка - рыбак в лодке.
Добротный каменный дом смотрится окнами в пруд.
- Тут у нас детясли, - поясняет Николай Дмитриевич.
- Господский дом, - как эхо, отзывается Павел Петрович, весь во власти воспоминаний.
Мимо кинотеатра, мимо бывшего "господского дома", отданного теперь самому юному поколению полевчан, мы идем домой, где уже ждет кипящий самовар, душистый, свежей заварки, чай с молоком - по-уральски! - и горка румяных, подогретых в печке уральских картофельных шанег, а паче того ждут четверо наследников Николая Дмитриевича, сгорающих от нетерпения посмотреть на "дедушку Бажова".
Кабинет секретаря райкома. Подоконники завалены образцами руд и минералов. В небольшом полированном ящичке под стеклом хранится бронзированный слепок с самородка, о котором мы слышали в вагоне,- плоский, вытянутый и гладко обкатанный, похожий на неестественно громадный желтый боб.
Наш приезд совпал с большой работой по составлению материалов о естественных ресурсах района, проводившейся по заданию обкома партии и облисполкома. Материалы предназначались для отправки в Москву. Секретарь райкома с увлечением занимался этим делом. Копался в архивах, изучал историю своего района, ездил на вновь открытые горные разработки и даже просто по геологическим шурфам, стараясь собрать как можно более полные сведения.
- Вот недавно графит нашли, асбест, - принялся показывать он, развертывая бумажные свертки. - Качеством еще не очень высоки, но и поиски-то были самые поверхностные. Копнуть - так, может, и не то найдется. - И он стал перечислять, какие богатства надеются разведать в ближайшем будущем.
Павел Петрович внимательно слушает, кивает головой, а сам нет-нет и задержится внимательным взглядом на собеседнике, незаметно словно прощупывая его.
Войдя в кабинет, он вначале опустился в предложенное ему глубокое мягкое кресло, но затем поднялся и пересел на стул, а спустя еще минуту встал и подвинулся к столу; одной рукой оперся о край его, а другой, поставленной на локоть, повертывал перед глазами то, что подавал ему секретарь, и так, стоя, оставался в течение всей беседы.
Иногда, переспросив, он что-то заносил в книжечку, которую вынимал из нагрудного кармана и тут же прятал. Порой задумывался на пять - десять секунд и опять спрашивал. Казалось, он искал что-то известное ему одному. Попутно высказывал свои соображения - где, когда, на его взгляд, возможны еще залегания того или иного ископаемого. Не забылись родные места!
Характерно, что сбор так называемого материала начался незаметно, как бы сам собой, точно тут не было писателя, создателя широко известной "Малахитовой шкатулки", а сам Бажов приехал совсем по другому делу, не имеющему никакого касательства к литературе.
Беседа закончена. Теперь у Павла Петровича одно желание - поскорее отправиться в объезд по району.
- В Косом Броду, в Полдневой побывайте, - наказывал на прощанье секретарь. - Там старички много кое-чего сумеют рассказать. Помнят, не забыли. На Гумёшки съездите, Криолит посмотрите. Многое, пожалуй, теперь и не узнаете... А на Азов тоже поедете?
- Ну как же, - опять согласно кивает Павел Петрович, - непременно надо съездить.
Вот и машина подкатила к крыльцу. Едем!
С чего начать? Решили - с Азова.
Азов от Полевского недалеко, километров пять-шесть. Но проехать прямиком трудно, почти невозможно - лес, чащоба, болота. Пришлось в обход, через Зюзельский рудник, расположенный у самой подошвы Азов-горы.
Дорога на Зюзельку вымощена камнем. Местность болотистая, покрытая чахлым лесочком.
Зюзелька - деревянный поселок, выросший в расчищенной от леса низине. Новые жилые дома обычного типа, какие можно встретить в наше время в любом молодом поселке, возникшем на еще вчера необжитом месте. Новое здание рудоуправления, столовая, клуб. Свежеобструганное дерево не успело потемнеть на солнце. Новые копры шахт. Одна - действующая - шахта расположена в черте поселка. Под эстакадой грузятся рудой автомашины (железной дороги на Зюзельку тогда не было, ее построили в годы Великой Отечественной войны). Другая шахта - Капитальная - в отдалении, у леса. Она достраивалась и вскоре должна была вступить в эксплуатацию. Огромный, обнесенный изгородью, пустырь между шахтами провалился в подземные выработки, образовав глубокую впадину, наподобие кратера вулкана, - это как напоминание о труде прошлых поколений горняков.
До того, как был заложен тут рудник, по речкам Железянке и Зюзельке разрабатывался богатейший золотой прииск. Места были глухие - тайга, кругом топи, ни дорог, ни тропинок. Отыщет старатель богатую жилу, заприметит местность, "знаки", какие надо, оставит. Назавтра пришел - ни примет, ни "знаков"... Сколько угодно ищи - не найдешь. Будто в колодец все провалилось! Так и звали эти богатые, но "заколдованные" места Синюшкин колодец.
А почему "Синюшкин"?
Там, где залегают медные руды, в сырую погоду обычно появляется синеватый туман. Вязкий, тяжелый, медленно стелется он по поверхности земли. Отсюда, надо полагать, и родилось это прозвище "Синюшкин". Отсюда возник сказ Бажова "Синюшкин колодец", а еще раньше был написан им очерк "Под знаком синего тумана", рисующий тяжелую, безрадостную долю рабочих медной промышленности дореволюционного Урала.
Ко времени описываемой поездки работа над сказом "Синюшкин колодец" была уже закончена, и он Должен был вот-вот появиться в печати, но Павел Петрович все продолжал очень живо интересоваться Зюзелькой, прошлое которой послужило первоосновой для создания одного из лучших его произведений. Он начал расспрашивать о Зюзельке еще в машине шофера, однако подробную беседу о современном состоянии рудника отложил до возвращения с Азова. Азов манил его.
Постепенный подъем на гору начался почти сразу же за последними строениями Зюзельки. Едва заметная полевая дорожка виляет из стороны в сторону. Следуя ее капризным поворотам, наш газик то спускается в неглубокие лощины, то продирается сквозь кусты, то лезет круто в гору. Скоро не стало и этой дорожки. Машина идет прямо по лесу, оставляя за собой глубокие колеи примятой травы.
А трава высока, колеса целиком утопают в ней; местами она поднимается выше бортов. Воздух насыщен ароматом цветов и жужжанием слепней.
Чем дальше, тем круче подъем. На пути часто попадаются огромные прелые колоды, целые стволы поваленных бурей деревьев толщиной в два обхвата. Вот пень, в дупле которого могут свободно стоять два человека. Павел Петрович охотно принимает предложение сняться в дупле и позирует, улыбаясь, надвинув кепку глубже на глаза, чтобы не слепило солнце. Весело шутит: "Вроде как леший!"
Все глуше, дичее лес, хотя проехали мы не так уж много. Каков же был он лет двести - четыреста назад, когда первые отряды русских храбрецов пробирались ставшей теперь почти мифической Азовской тропой мимо этих гор в далекую, манящую Сибирь?
Наш водитель ловко объезжает все препятствия. Он, видимо, твердо решил взобраться на вершину Азова не иначе как на автомобиле! Павел Петрович восклицает:
- На Азов - и вдруг на машине?! Удивительно! До чего же времена меняются!
Стоп! Впереди меж стволов деревьев проглянуло что-то темное, каменное, громадное. Близка вершина - шихан. Дальше возможно только пешком.
Вылезаем из машины, и тут Павел Петрович обнаруживает, что всю дорогу держал на согнутой руке драповое пальто, захваченное из дому "на всякий случай" (У него хронический бронхит, и жена наказывала беречь себя).
- Никакой догадки не стало! - сердится он сам на себя, освобождая затекшую руку и кладя пальто на сиденье.
Поставив машину в тень, лезем по тропинке куда-то вверх. Камни, шишки катятся из-под ног. Низко нависли ветви, стегают по лицу, приходится раздвигать их руками. Мелькнула и исчезла в траве змея - не то уж, не то гадюка.
Влезли. Наконец-то! Ровная площадка, много тени - кусты, деревья. Под березами избушка с дерновой крышей. В избушке ведро с водой. Напились. Вода прохладная, вкусная - ключевая.
Метрах в пяти от избушки дымит костер. Огонь едва виден в клубах сизого дыма, выбивающегося из-под дерновины, наброшенной на поленья. Две лошади стоят, прядут лениво ушами, щурясь от едкого дыма. Людей - ни души.
Но это еще не вершина. Площадка упирается в скалы. На самой высокой из них триангуляционная вышка. Это ее мы видели с Думной горы. Там самая высокая точка Азова.
Берем последнее препятствие. Павел Петрович - замыкающим.
Вышка служит геодезическим знаком и одновременно наблюдательным пунктом лесоохраны. На ее площадке дежурный охраны зорко посматривает по сторонам. Второй дежурный бродит где-то в лесу, собирает на обед грибы и ягоды. Это их избушка и кони.
Ну вот мы и наверху. Сколько здесь воздуха и света! Какая высота! Глубоко в зеленой долине белеют домики Полевского. Окрестные холмы с величавой высоты Азова кажутся едва заметными возвышенностями. Плывут облака. Даль подернута дымкой.
- Жаль, - говорит наш проводник, служащий Зюзельского рудоуправления. - В ясную погоду отсюда Свердловск видно.
Идем полюбоваться на скалы "Ворота". Представьте себе две огромные каменные глыбы, поставленные на попа, одна против другой. Между ними узкий проход, метра в три шириной. Это своеобразный перевал через Азов. Темная окраска камней - в тени они кажутся почти черными - контрастирует с изумрудно-яркой, залитой солнцем зеленью травы и кустов. Место волшебное, чарующее.
- Не здесь ли девка Азовка гостей принимала? - шутит Павел Петрович. - Эй, где ты? Откликнись! Покажись!
По некоторым из легенд, здесь, на Азове, скрывались в старину разбойники, или "вольные люди". Ну, а где разбойники, там и клады. Охраняет эти клады девка Азовка. Она невиданной красоты и неслыханно большого роста. Живет она в горе и заманивает к себе неосторожных путников. Если же кто вздумает сам проникнуть в гору, девка Азовка "в гору не пускает, ветер пускает. От ветра свеча гаснет и дышать тяжело...".
В других легендах говорится о том, что когда-то жили в здешних местах "стары люди" - неведомый народ, населявший в глубокой древности Урал. Жили безбедно, занимались рыбной ловлей да охотничьим промыслом, а богатство свое - золото самородное, хризолиты - вовсе и за богатство не считали. Но вот пришли в эти края чужие, злые люди. Узнали про богатство "старых людей" - стали требовать, чтобы те отдали его им, стали притеснять, обижать их. Видят "стары люди", что не будет им покоя, собрали все золото да каменья драгоценные в пещере на Азов-горе, сами туда же забрались, обрушили все выходы из пещеры и завалили там себя вместе со своими сокровищами. От всего народа остался только один человек - девка Азовка. Она и стережет клад...
Устные предания, передаваемые от отца к сыну, от сына к внуку, упорно сходятся на том, что раньше на Азове были пещеры. Сейчас на Азове никаких пещер нет, нельзя установить даже, где были входы в них, если они были вообще...
Как бы то ни было, но неоспоримо одно - Азов-гора всегда занимала видное место в устном народном творчестве Урала, и это, очевидно, имело свои корни.
В старину через Азов шла тропа в Сибирь. Во времена Грозного этот путь связывал Сибирь с Уфой. По этой тропе двигалась камско-чусовская вольница. Эта тропа служила для пересылки воевод, снаряжения, воинского пополнения. Несомненно, характерный и видимый издалека профиль Азова был приметным пунктом - маяком - на этом историческом пути через завоеванные, но не освоенные еще земли, покрытые дремучими лесами и таившие на каждом шагу много опасностей. Весьма вероятно, что некоторые из удальцов находили временный приют на Азове. Все это порождало новые сказания и легенды о горе. Можно предположить, что первыми смельчаками землепроходцами было принесено и это название - Азов, более характерное для южных земель России, нежели для Урала.
Естественно, что такой вдумчивый и тонкий художник, как Бажов, посвятивший всю свою жизнь собиранию народных дум, не мог пройти равнодушно мимо темы Азов-горы. На материале преданий об Азове построен один из самых первых его сказов - "Дорогое имячко".
Помню, как ликовал Павел Петрович, когда на Азове действительно обнаружились интересные находки. Случилось это месяц спустя после нашей поездки в Полевское.
- Слышал? - говорил торжествующе Павел Петрович по телефону. - Нашли ведь! Не зря, стало быть, толковали о "старых людях" да о кладах, зарытых в горе. Не зря!
И немедленно вновь поехал в Полевское, чтобы самолично убедиться в достоверности фактов, сообщения о которых вскоре пришли и в газеты.
А нашли вот что.
После выхода в свет "Малахитовой шкатулки" интерес к Азов-гope резко повысился. Ее стали часто посещать экскурсии школьников и взрослых, большие группы туристов приезжали издалека, чтобы увидеть эту сказочную гору. Однажды на Азов поднялась большая компания полевской молодежи. Вдруг видят - среди камней, в тени под корнями сосны, поваленной ветром, что-то блеснуло. Заинтересовались, стали копать и близко, у самой поверхности, нашли клад медныx вещей - всего тридцать шесть предметов, - жертвенные изображения каких-то диковинных клювастых птиц, относящихся к бронзовому веку. Ребята даже потерли их песком, чтобы убедиться, не золото ли. Хотели и отчистить позеленевшие предметы. "Ну, тут нашелся умный человек, сказал, что зелень не надо оттирать", - удовлетворенно потом рассказывал Павел Петрович, для которого все это было нечто большее, чем обычное археологическое открытие.
Позднее было найдено еще четыре предмета, в том числе копье весом около полутора килограммов. Медь литая. Для прошлых насельцев края все эти вещи, несомненно, являлись даже большим сокровищем, нежели золото.
Находки вызвали громадный интерес в ученом мире. Все они представляли исключительную научную ценность и были отправлены в Центральный исторический музей, в Москву.
По заключению археологов, здесь было мансийское стойбище тысячелетней давности, еще до разделения племен на манси и ханте.
Так самым блистательным образом подтвердилась мысль, которую Бажов не раз высказывал: в основе подавляющего большинства легенд лежит научно доказуемый, но неизвестный нам исторический факт.
...Жаль покидать Азов. Мысли невольно переносятся к тем временам, когда у подножия этих величественных скалистых вершин пробирались на восток вооруженные караваны. Сколько требовалось мужества и решимости, чтобы идти в глубь неведомых земель!