VI

Необычайная жизненность творчества Пушкина и понятность широким народным массам в огромной мере объясняется глубокими связями поэта с жизнью и творчеством народа. Решительно порвав с традицией презрительного или высокомерно-снисходительного отношения дворянских писателей к «мужицким безделкам», Пушкин увидел в народном творчестве сокровищницу поэтических образов.

Значительное место в этнографических и фольклорных интересах Пушкина заняли казачьи, в частности, донские мотивы.

Впервые тема казачества зарождается в поэтическом сознании 15-летнего Пушкина, - так, в 1814 г. возникает песня «Казак», отразившая в себе народно-поэтические образы, ритмику, язык. Н. Трубицын считает это произведение «первым образцом такого изображения», когда «какой-нибудь народный сюжет» приукрашивается «формами искусственной поэтики, но так в то же время, что стиль и вообще внешность продолжает быть народной по возможности». Пушкин назвал это стихотворение «подражанием малороссийскому». Оно дает традиционно-романтический образ донца-казака, удалого молодца, похищающего краснудевицу, которую он полюбил и «был ей верен две недели, в третью изменил», Проф. Сумцов («Харьковский университетский сборник нам. Пушкина») нашел, что стихотворение Пушкина является вольной переделкой народной песни об уводе девицы казаком.

В очень общих и отвлеченных чертах традиционно-батальной поэтики рисуется казак (и сам поэт в роли казака) в военных мечтах «Послания к Юдину» (1815 г.):

Среди воинственной долины
Ношусь на крыльях я мечты,
Огни во стане догорают;
Меж них, укутанный плащом,
С седым, усатым казаком
Лежу - вдали штыки сверкаю?.
Лихие ржут, бразды кусают,
Да изредка грохочет гром,
Летя с высокого раската...
Трепещет бранью грудь моя,
При блеске бранного булата.
Огнем пылает взор и я
Лечу на гибель супостата.
Мой конь в ряды врагов орлом
Несется с грозным седоком-
С размаха сыплются удары,
О вы, отеческие лары,
Спасите юношу в боях!
Там свищет саблей он зубчатой,
Там кивер зыблется пернатый;
С черкесской буркой на плечах,
И молча преклонясь ко гриве
Он мчит стрелой по скользкой ниве
С цыгаркой дымною в зубах…

Первая поездка на Кавказ связана еще с яркоромантическим восприятием действительности у Пушкина, Тем не менее, знакомство поэта с реальной действительностью помогает ему внести некоторые существенные коррективы в представление о войне, о казаках.

Приходится сожалеть, что, по условиям времени, впечатления Пушкина от первой поездки по донским и кубанским землям не нашли всей полноты и силы отражения в его творчестве.

Чем могли покорить душу поэта Дон и Кубань? Стихия вечного поступательного движения, борьбы и преодоления препятствий, стихия вольности и устремленности к свету были тем поэтическим пламенем, в озарении которого жил и творил Пушкин. Край, не смирявшийся с ограничением своих вольностей, край, породивший мятежных и ненавидевших рабство сынов, связавших свои имена с крупнейшими фактами крестьянского антифеодального движения Разин, Булавин, Пугачев), край и теперь, в момент пребывания в нем Пушкина, охваченный порывом ненависти к рабству, озаренный пожаром восстания, не мог не оставить ярких впечатлений в душе поэта (На фоне всероссийской военно-бюрократической муштры донцы-казаки производили отрадное впечатлени не только на Пушкина. Жена французского консула в Одессе, Адель Оммер-де-Гелль, оставившая след в биографии Лермонтова, описывая своё путешествие 1840г. в «Voyages dans; les stephes de la mer Caspienne dans la Russie (Meridiona-J le, Paris. I860, p. 69), отмечает свое пребывание в Ростове следующей записью: «Население из русских, греков и казаков по своему характеру совершенно не может идти в сравнение с малоподвижностью и военной муштрой, которые кажется руководят всеми действиями русских. Влияние народа, бывшего долгое время свободным, сказалось... Общество в Ростове несравненно приятнее, чем в большинстве губернских городов, «Чин» (lеtchine) не преследует здесь вас повсюду, как в других местах, своими смешными и нелепыми претензиями. Здесь полное смешение народностей, вкусов, понятий и каждый устраивается великолепно. Это тайное влияние, которое казаки оказывают на русских, есть явление достойное внимания и, кажется, доказывает, что угнетенность этого последнего народа зависит более от его политического устройства, а не от его национального характера. Его естественная веселость, подавленная инквизицией абсолютизма, одерживает верх, когда представляется удобный случай. В России можно видеть чиновников, смешивающихся с казаками и греческими негоциантами и их горделивое чванство не бьет тревоги по сему случаю». )Прямота и смелость, вечная готовность к борьбе, мощь и отвага оживают в сознании поэта, когда перед ним возникает образ казака.

Вот проезжает он вдоль берегов Кубани: «Видел я берега Кубани и сторожевые станицы - любовался нашими казаками: вечно верхом, вечно готовы драться, в вечной предосторожности! Ехал в виду неприязненных полей свободных горских народов. Вокруг нас ехали 60 казаков, за ними тащилась заряженная пушка с зажженным фитилем. Хотя черкесы ныне довольно смирны, но нельзя на них положиться: в надежде большого выкупа они готовы напасть на известного русского генерала. И там, где бедный офицер безопасно скачет на перекладных, там высокопревосходительный легко может попасться на аркан какого-нибудь чеченца. Ты понимаешь, как эта тень опасности нравится мечтательному воображению».

Картины героического прошлого встают перед глазами поэта, когда вспоминает он потом край казачества. В «Кавказском пленнике» он признается, что поэтическая муза его

Любила бранные станицы,
Тревоги смелых казаков,
Курганы, тихие гробницы,
И шум, и ржанье табунов.

( Письмо к Л, С, Пушкину 21 сент. 1820 г., Кишинев)

Казак рисуется в его представлении, как «рабов отважный избавитель». И поэт оберегает жизнь казака, предостерегает его от опасности: «Не спи, казак, во тьме ночной чеченец ходит за рекой. Ряд ярких, полных силы и движения батальных сцен развивают тему жизни казачества в боевой обстановке, жизни, полной тревог и опасностей, угрожающей гибелью на каждом шагу. Вот коварный враг притаился в траве или пещере - и «вдруг внезапною стрелой, завидя путника, стремится», нападает на него и в бешеной скачке влачит его на аркане через кремнистые утесы и горные потоки:

И путник, брошенный ко дну
Глотает мутную волну,
Изнемогая, смерти просит...

Вот черкес, повесив на рогатый пень свои «доспехи боевые», незаметно подплывает ночью к казачьим сторожевым пикетам:

Глухая ночь. Река ревет;
Могучий ток его несет
Вдоль берегов
Где на курганах возвышенных,
Склонясь на копья, казаки
Глядят на темный бег реки -
И мимо их, во мгле чернея,
Плывет оружие злодея...
О чем ты думаешь, казак?...
Воспоминаешь прежни битвы,
На смертном поле свой бивак,
Полков хвалебные молитвы
И родину?... коварный сон!
Простите, вольные станицы,
И дом отцов, и тихий Дон,
Война и красные девицы!
К брегам причалил тайный враг,
Стрела выходит из колчана -
Взвилась - и падает казак
С окровавленного кургана.

Во впечатлениях от поездки по южным степям в 1820 г. заняло свое место восстание сальских, миусских и ростовских крестьян.

Влекомый неукротимой своей ненавистью к самовластью, хранящий в поэтическом воображении героические страницы борьбы крестьянства за освобождение, Пушкин вспоминал потом слышанные им рассказы о крестьянском восстании 1820 г., а быть может и воссоздавал в памяти те эпизоды мятежа, свидетелем которых он мог стать. Так складывался в его творческом сознании романтический образ непокорного раба, непримиренного со своим ярмом и восставшего, образ, который стремился он ввести в литературу. Этот-образ стоял перед ним тогда, когда писал он в 1822 г.: «нынче политическая наша свобода неразлучна с освобождением крестьян». Этот образ бунтаря-крепостного, осознавшего свои права творящей и мыслящей личности, был близок ему, когда, прочтя «Проект вечного мира» Сен-Пьера в интерпретации Руссо, соглашался он с тем* что только революция может свершить pадикальные и благие преобразования в существующей социальной системе. Среди кишиневские друзей так же, как и он, ненавидевших произвол и рабство царской России, в вольнолюбивых беседах Каменки, с тостами за «тех» и «ту», с верой в «кровавую чашу» революционной эвхаристии (См. стих. Пушкина, «В. Л. Давыдову»), Пушкин развивал в себе дух мятежной непримиримости. Пылкий, безудержный, пламенны агитатор, он умел даже в сознание официальные слуг бюрократической машины бессарабского наместничества, вроде князя Павла Ивановича Долгорукова внедрить мысль о том, что «деспотизм мелких наших помещиков делает стыд человечеству и законам». За обедом у наместника края Пушкин в споре с защитником самодержавия Смирновым «разгорался, бесился и выходил терпения... «Штатские чиновники, - говорил он подлецы и воры, генералы - скоты большею частью, один класс земледельцев - почтенный». На дворян русских особенно нападал Пушкин. Их надобно всех повесить, а если б это было, тс он с удовольствием затягивал бы петли» (Дневник кн. П. Долгорукова).

В поэтическом творчестве эти взгляды и строения Пушкина могли найти лишь преломленное и ослабленное - по условиям цензуры - выражение. Они отразились в вольнолюбивой атеистской лирике его, в мятежном романтическом пафосе южных поэм, впитавших в себя байроническое влияние. В поэму «Братья-разбойники», а смело ввел поэт «не классических итальянских или испанских, а русских разбойников, и с кинжалами и пистолетами, а с широкими ножами и тяжелыми кистенями, и заставил одного из них говорить в бреду про кнут и грозных палачей», (Белинский), Быть может, образы восставших крестьян сальских, миусских, донских степей - мстителей за рабью долю, вставали в творческом воображении поэта, когда создавал он в стиле народно-песенного творчества широкую картину разбойничьего лагеря. Ведь и донских, и миусских повстанцев Чернышевские палачи именовали «разбойниками». Создавая поэму «Братья-разбойники», впитавшую в себя впечатления российской и (как показал это В. Закруткин (А. Закруткин, «Братья-разбойники»)) , в частности, южной действительности, Пушкин вспомнил и жителей Земли войска Донского. Описывая разбойничью шайку составившуюся из беглых крепостных, не вынесших рабского гнета помещиков, он в ряде черновиков подчеркнул присутствие среди них «выходцев донских станиц», «беглецов воинственных» - донских крестьян, а в беловом тексте писал:

Меж ними зрится и беглец
С брегов воинственного Дона…
И в черных локонах еврей
И дикий сын степей Калмык, башкирец безобразной…

Поэма «Братья-разбойники» носит на себе явные следы фольклорных влияний и, исходя из анализа первоначальных ее планов и набросков, Н. Трубицын считает, что «поэма предполагалась быть построенной на песнях и преданиях народа о воровских казаках». («Пушкин и русская народная поэзия»).

Любопытно, что зерно, из которого вырос замысел «Братьев-разбойников», возникло в реальном событии, участниками которого предание называет мятежных донцов Засориных, также ставших объектами народного творчества.

В ноябре 1823 г. Пушкин писал Вяземскому:

«Вот тебе и разбойники. Истинное происшествие подало мне повод написать этот отрывок. В 1820 году, в бытность мою в Екатеринославе, два разбойника, закованные вместе, переплыли через Днепр и спаслись. Их отдых на островке потопление одного из них, мною не выдуманы.

Г. Мекленбурцев, В. Татаренко, А. Воеводин и другие екатеринославские старожилы, выступившие в печати в конце прошлого века, подтверждали возможность того, что Пушкин стал свидетелем побега Засориных из тюрьмы. «Жил поэт, - писал Г. Мекленбурцев в «Приднепровском крае» (1899, № 392), - в доме Краконини, переведшем в 40-х годах дворянину Здановичу и находящемся на Мандрыковке, против усадьбы моего отчима, князя Гирея. Усадьба, где жил Пушкин, прилегает к Днепру. В Мандрыковке, близ Днепра, находилась тюрьма, из которой во время пребывания поэта бежали два брата-арестанты, побочные дети помещика Засорина, о которых Александр Сергеевич и написал известную поэму «Братья-разбойники».

История шайки Засориных и вопрос о том, могли ли Засорины явиться действующими лицами того эпизода, о котором поэт сообщал Вяземскому, до сих пор не изучены. С именами Засориных связаны предания, за историческую достоверность которых трудно поручиться, но наличие которых должно быть учтено исследователями, изучающими вопросы фольклора, связанного с пушкинским творчеством.

По рассказам таганрогских старожилов, в 10-х гг. XIX века, вблизи Таганрога, на глубокой Валовой балке, густо заросшей деревьями и непроходимыми кустами терна, свила себе гнездо шайка разбойников, беглых крепостных и дезертиров-солдат, По балке протекала небольшая речка, питавшаяся родниковой водой. Через балку лежал тракт на Ростов и Нахичевань. Чумаки и фурщики, возившие товары, боясь ограбления, проезжали эту местность днем, собираясь большими ватагами,

Главарями разбойников были братья Засорины. Отважность и бескорыстность Засориных внушили к ним глубокое уважение всей шайки. Шайка Засориных не была сборищем профессиональных грабителей-разбойников: скорее это были люди, рабским гнетом выбитые из жизненной колеи. У одного помещик отнял, себе на потеху, молодую жену. У другого изнасиловал подростков-дочерей. Третий скрылся от барина, бившего его смертным боем. Четвертый, наказанный безвинно плетьми, сбежал с 25-летней каторжной военной службы...

Жестоко мстила шайка представителям власти, грабила богатеев. Были случаи убийства извергов-помещиков на почве мести им.

Долго не удавалось поймать Засориных. При облавах разбойники уходили от преследователей по дну густо заросшей балки в далеко простиравшуюся широкую степь или пробирались к морю. Но Засорины имели приют и в городе и Б деревнях у бедняков^ Жалобы помещиков и купцов, направленные в Петербург, требовали от местного начальства принять- решительные меры к поимке Засориных и ликвидации шайки. После нескольких неудачных попыток поймать Засориных была организована облава с участием большого отряда войск, оцепившего балку с суши и моря. Засорины и часть участников шайки были арестованы, несколько человек, пытавшихся убежать, были ранены и убиты. Засорины был« помещены в местный острог. Потом, по требованию екатеринославского судебного начальства Засориных заковали в кандалы и отправили И екатеринославскую тюрьму, откуда они бежали] и в кандалах, на глазах Пушкина, переплыли] Днепр.

Одной из отмеченных в критике черт пушкинской психологии творчества является то, что жизненные впечатления обычно долго отстаивались в его душе и лишь спустя много времени, как будто без всякого внешнего повода, вдруг давали ростки и распускались прекрасными поэтическими цветами.

Славные образы вольнолюбивого Дона возникли в нем с новой силой в Михайловском уединении. Основным поэтическим источником, определившим эти образы, могло послужить народное творчество.

Донская народная поэзия не могла не привлечь Пушкина поэтическим отражением существенных моментов народного мировоззрения, глубиной и ясностью этого отражения, социальной остротой («огнем и силой») мысли, живой прелестью стиха и «драгоценной свежестью, простотой и чистосердечностью выражений народной речи».

Не случайно подавляющая часть фольклорных песенных записей Пушкина связана с донскими мотивами и с образом Степана Разина (одним из любимейших образов донской народной поэзии).

Н. Трубицын, занимавшийся исследованием фольклорных записей Пушкина, отмечал в статье «Пушки и русская народная поэзия» (собр. соч. Пушкина, под ред. Венгерова, т. IV, стр. 55), что еще «во время путешествия по Кавказу и Крыму Пушкин вместе с Раевским интересовался бытом казачьих стачиц, их преданиями, рассказами о вольнице и гулящих шайках разбойников, слушал песни в казачьих станицах». „Путевой журнал" генерала Раевского и письма Пушкина к брату, посвященные описанию путешествия, дают подтверждение этой этнографической любознательности путешественников.

По мнению Л. Майкова, первые этнографические наблюдения следует отнести именно к путешествию по южным степям. Вместе со своим другом (Н. Н. Раевским младшим), который, по свидетельству современников, собирал материалы о Разине и хотел писать о нем, Пушкин присматривался к быту казаков, слушал их песни.

Л. Майков же («Пушкин», стр. 154) указал и на то, что интерес Пушкина к Степану Разину «зародился (у него) во время путешествия по южным степям, когда в казачьих песнях... случалось (ему) подмечать явные признаки сочувствия к своевольному атаману гулящих шаек». К сожалению, нет у нас сведений о том, производились ли Пушкиным в этой поездке записи казачьих песен.

Образы казачьего фольклора волнуют поэта во время пребывания его в Михайловском. В 1825 г. Пушкин мог познакомиться с материалами донского фольклора (песнями, пословицами, преданиями) и с этнографией донского казачества по статье В. Д. Сухорукова «Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях», напечатанной в альманахе «Русская старина».

В 1824 г., сообщая брату Льву Сергеевичу о том, что вечерами в Михайловском он «слушает сказки и вознаграждает тем недостатки проклятого своего воспитания», Пушкин просит прислать ему «историческое, сухое известие о Степане Разине, единственном поэтическом лице русской истории». Через несколько дней: он просит о присылке «Жизни Емельки Пугачева».

«Пушкин,- говорит исследователь песен сказаний о Разине и Пугачеве,- один из первых собирателей фольклора о Разине и основоположник собирания фольклора о пугачевщине» («Песни и сказания о Разине и Пугачеве» под ред. А. Н. Лозановой, изд. Academia, 1935, стр. XXV) .

В пушкинских фольклорных записях разинским мотивам было уделено большое место, но до нас дошли лишь две записи («Во городе то было во Астрахани» и «Как на утренней заре вдоль по Каме по реке»). Кроме того, на основе художественной переработки казачьих песен о Степане Разине, Пушкин создавал собственные произведения. К ним должны быть отнесены песни баллады «Как по Волге реке по широкой выплывала востроносая лодка», «Ходил Стенька Разин в Астрахань-город торговать товаром» и «Что не конский топ, не людская молвь, не труба трубача с поля слышится». 12 октября 1826г. в Москве у Веневитинова Пушкин читает их в кругу молодых литераторов.

Желая напечатать песни о Разине, Пушкин в 1827 г. представил их одновременно с другими произведениями через Бенкендорфа на цензуру Николая I. Уведомляя, что «государь император изволил прочесть с особенным вниманием», начальник III отделения делал от «высочайшего» имени наставления Пушкину: «Песни о Стеньке Разине, при всем поэтическом своем достоинстве, по содержанию своему неприличны к напечатанию. Сверх того, церковь проклинает Разина, равно как и Пугачева».

«Стансы к царю им позволены, - пишет потому поводу Пушкин Погодину, - песни о Стенькe не пропущены».

Столь категорическое указание не ослабило, как известно, интереса Пушкина к мятежным событиям русской истории и не поколебало его стремления создать историю Пугачева. Однако прямой запрет песен о Разине не дал ему возможности осуществить творческие замыслы, связанные с этим «поэтическим лицом русской истории».

Как известно, Пушкин одно время думал издавать вместе с Соболевским и Киреевским «Собрание русских песен». К этим замыслам примыкает, очевидно, и сохранившийся среди черновых набросков строф «Путешествия Онегина» написанный рукой Пушкина план:

О Ст(енке) Раз(ине).
Казацк(ие песни).

Впервые опубликованный в книге «Неизданный Пушкин» (изд. Атеней, 1922, стр. 183) план этот определяется в пушкиноведении, как «план издания русских исторических песен и статьи о них» (собр. соч. Пушкина, прилож. к журн. «Красная низа», том V, стр. 357). Существует также мнение о том, что указанная запись относится к пушкинской «Статье о русской литературе с очерком французской» и показывает, что в этой статье. Пушкин предполагал посвятить целый раздел песням о Разине.

Несмотря на прямое и строгое veto, наложенное царской цензурой на стихи о Разине, Пушкин продолжал до конца жизни интересоваться образом мятежного атамана. Изображая путешествие Онегина по Волге, Пушкин говорит о бурлаках, которые

Опершись на багры стальные,
Унывным голосом поют
Про тот разбойничий приют,
Про те разъезды удалые.
Как Стенька Разин в старину
Кровавил волжскую волну...

В 1831 г. С. П. Шевырев сообщал С. А. Соболевскому о том, что Пушкин приехал в Москву: «Он написал поэму: Стенька Разин, которая, кажется, не будет напечатана». Сообщение Шевырева не подтверждается никакими другими источниками. Но нет оснований полностью отрицать возможность работы (быть может, далекой от завершения) Пушкина над поэтическим сюжетом о Разине.

Письмо Пушкина к А. С. Норову (ноябрь-декабрь 1833 г.) свидетельствует об изучении им иностранной литературы о Разине «Отсылаю тебе, любезный Норов, твоего Стеньку: завтра получишь Struys и одалиску. Нет ли у тебя сочинения Вебера о России (Возрастающая Россия или что-то подобное?). А Пердуильонис, то-есть: Stephanus Rasin Don.yCosacus perduellis, publicae disquisitionis J. I. M. f Schurtzfleisch»...(I I. M. i Schurtzfleisch).

«Здесь,- замечает по поводу этого письма А. Н. Лозанова («Песни и сказания о Разине и о Пугачеве», Academia, 1935, стр. 328), - Пушкин упоминает главнейшие иностранные сочинения о разинщине: Struys - это известное описание России XVII века голландца lohano Struys, который оказался свидетелем взятия Астрахани. Его «Путешествие» выдержало целый ряд изданий и переводов на различные европейские языки. Французский перевод Struys 1827 г.»: был у Пушкина в его библиотеке. Вероятно, у Норова Пушкин брал одно из старых изданий, может быть, 1681 г,- «Les voyages de Jean Struys en Moscovie, en Tartarie, en Perse aux et en plusieurs autres pays etrangeres», Amsterdam, 1681. Сочинение Вебера, о котором спрашивает у Норова, это «Das veronderte Russland». Все три тома этого обширного сочинения (1-1744; II-1739; III-1740) имеются в личной библиотеке Пушкина. Вероятно, он' приобрел их позднее. Последнее сочинение, о котором упоминает Пушкин в письме к Норову,- это «Stephanus Rasin donicus cosacus perduellis publicae disquisitionis exhibitus paraeside Conrado Samvele Schurtzfleisch respondente Johanne Justo Martio Wittenbergae 1683».

На ряду с французским переводом «Путешествия» Struys в личных книгах Пушкина находится и знаменитое Relation во французском переводе, вышедшем одновременно с английским подлинником в 1672 г. На эту книгу ссылался Пушкин в примечаниях к VIII гл. «Истории Пугачева»: «Книга сия весьма редка; я видел один экземпляр оной в библиотеке А. С. Норова, ныне принадлежащей князю Н. И. Трубецкому». Но, как показывает описание библиотеки Пушкина, сделанное Б. Л. Модзалевским (СПБ, 1910 г., № 1307) экземпляр этой книги во французском переводе был и у Пушкина («Relation des particularitez de la rebellion de Stenko Razin contre le grand due de Moscovie». Traduit par C. Desmares).

В начале зимы 1834 г. Пушкин у Раевских встречается с П. X. Граббе. «Он занят был в то время, - говорит Граббе («Русский архив", 1873, т. V, стр. 786),- историей Пугачева и Стеньки Разина; последним, казалось мне, более. Он принес даже с собою брошюру на французском языке, переведенную с английского и изданную в те времена одним капитаном английской службы, который, по взятии Разиным Астрахани, представлялся ему, потом был свидетелем казни его».

В 1836 г. Пушкин приобретает книгу Ник Фомина: историческую повесть «Стенька Разин», изд. 1836 г.

В том же году (за несколько месяцев до смерти) по просьбе гостившего в Петербурге в июне - июле 1836 г. французского писателя Леве-Веймара, Пушкин делает перевод на французский язык 11 народных песен.

Литературный анализ, произведенный Н. Трубицыным («О русских и народных песнях, пepeведенных Пушкиным на французский язык», в книге «Память Пушкина», юбил. сборник преподав. и слушателей Историко-филологического факультета Петербургского университета, СПБ, 1900), привел автора к выводу, что часть песен (1-4, 6, 8-11) Пушкин взял из песенника XVIII века «Новое и полное собрание российских песен, содержащее в себе песни любовные, пастушеские, шутливые, простонародные» и т. д., изд. в Москве, в Университетской типографии у Новикова, 1780 г. Отсюда выбрал Пушкин и такие красочные песни, как «Ой, ты, наш батюшка, тихий Дон, ой что же ты, тихий Дон, мутнехонько течешь», «Что пониже было города Саратова», «Вниз то было по матушке, Камышенке реке», «У нас то было, братцы, на тихом Дону, на тихом Дону, во Черкасском городу», «На заре то было, братцы, на утренней, на восходе Краснова солнышка»,- песни, вошедшие в основной фонд донского казачьего фольклора.

Характерно, что, делая попытку ознакомления французов с содержанием русского песенного фольклора, Пушкин производит специфический подбор материала: переводит две исторических, одну любовную и восемь песен на темы о мятежных эпизодах русской истории. В большинстве - содержанием их являются мотивы казацкой вольницы, народного восстания. Любимые поэтические образы казачьего фольклора: «удалой добрый молодец Степан Разин Тимофеевич», «наш батюшка тихий Дон», «добрые молодцы, все донские казаки, все донские, гребенские, запорожские, да и славные казаки братцы яицкие» - присутствуют в большинстве тех песен, которые выбрал Пушкин для перевода на французский язык.

На примере Пушкина лишний раз подтверждается истина о плодотворности постоянного органического взаимодействия фольклора и литературы. Созданные на широкой фольклорной основе, впитавшие в себя живые соки народной фантазии, многие произведения Пушкина стали бытовать в народе, были освоены народом и продолжали поэтическую жизнь в новых творческих вариациях и переработке Известно, например, что «Братья-разбойники» послужили материалом для народных драм «Лодка», «Атаман» и др.; такие произведения, как «Талисман», «Гусар», «Черная шаль» «нередко считали, за народные песни, забывая совершенно об их авторе» (Н. Соловьев, «Русская книжная иллюстрация XIX века и произведения Пушкина», «Пушкин», изд. «Русский библиофил», 1911), песня «Под вечер осенью ненастной», по словам Трубицына («О народной поэзии в общественном обиходе,- первая треть XIX века»), появилась в песенниках уже с 1825 г. и вошла (по свидетельству Островского в комедии «Шутники», д. II, явл. IV) в репертуар шарманок. Этот процесс взаимодействия коснулся и казачьего фольклора.

Уже раннее стихотворение Пушкина «Казак» («Раз полунощной порою...») было в свое время популярной песней в фольклорной переработке. Но еще более широкое распространение и длительное поэтическое существование приобрел в фольклоре «Узник», написанный Пушкиным в Кишиневе в 1822 г. и, быть может, тоже отразивший следы знакомства его с казачьим песенным творчеством.

Правда, у нас нет оснований утверждать, что стихотворение «Узник» является переработкой казачьих народно-поэтических мотивов, ибо в фольклорных записях до 1822 г. мы не можем указать такого произведения, которое могло бы быть названо непосредственным источником пушкинского «Узника». Однако, замечательно, что и большинство вариантов народных переделок: «Узника», имеющих хождение в различных местностях, сохраняет в себе традиционные в донском фольклоре образы донского казака, тоскующего по вольности, и казачки, гуляющей с другим, либо поджидающей своего любимого.

В приведенных в Пушкинском сборнике под ред. проф. А. И. Кирпичникова (М., 1900, стр. 237-254) восьми вариантах народно-поэтической переработки «Узника», бытующих в Московс