II

Творческая деятельность Сухорукова развивалась довольно широко (Нам известны следующие печатные работы Сухорукова: Замечания на некоторые места статьи, помещенной в 41 номере «Отечественных записок» (стр. 345-375). Дорога от реки Дона до Георгиевска на пространстве 500 верст. «Сын Отечества», ч. 88, 1823, кн. X, отд. IV, стр. 317-328.

Статистическое описание земли донских казаков, составленное в 1822-1832 годах. Изд. Обл. правления войска Донского. Новочеркасск, 1891. (Напечатано по рукописи Сухорукова, принесенной в дар Донскому музею сыном Пудавова, который участвовал в разработке материалов, собранных Сухоруковым)) , но учесть ее результаты сейчас трудно. Остатки рукописных фондов Сухорукова не обследованы (В частности, не исследовано все собрание материалов Сухорукова по истории войска Донского, из канцелярии ген. Богдановича поступившее на хранение в Межевую комиссию или в атаманскую канцелярию. Судьба этих материалов не ясна. Часть их, видимо, сгорела во время пожара Новочеркасского войскового архива в 1858 г., когда огнем было уничтожено всего 335254 дела. Часть материалов Сухорукова была потом в руках донского историка М. Сенютина, - некоторые из них он напечатал в «Донских войсковых ведомостях» в 1864 и 1865 гг.

В Азово-Черноморском краев, арх. упр. хранится лишь небольшая часть материалов, касающихся Сухорукова. Фонд, хранящийся сейчас в Азово-Черноморском краев, арх. упр., поступил сюда из Новочеркасского отделения Донского окружного архивного бюро в 1930 г., а до революции находился в Донском областном архиве) . Опальное положение автора обусловило невозможность своевременного появления в свет его работ, многого он не мог выпускать за своей подписью. Так,: о приготовленной им в Пятигорске в 1835 г. рецензии на историю войска Донского Броневского Сухорукое писал в письмах от 28 и 31 августа, того же года: «Разбора Броневского я от себя печатать не хочу; если угодно атаману, пускай напечатает от себя...» «Для напечатания его не хочу принимать никакого труда. Если угодно атаману, то пускай напечатает сам, но только объявивши официально, что в напечатании была собственная его воля, иначе я никак не могу» (Азово-Черноморского краев, арх. упр., историч. отдел, ф. Сухорукова, д. № 7).

Атаман не решился официально предложить к печати книжку политически неблагонадежного автора, и рецензия, ходившая по рукам в списках, увидела свет лишь через 30 с лишком лет, в «Донском вестнике» 1867 г. Но и спустя много лет после смерти Сухорукова, работы его («Историческое описание Земли войска Донского», «Статистическое описание Земли войска Донского» и др.) появлялись в печати без указания на обложке имени автора.

Наконец, были случаи бесцеремонного «использования» материалов и работ Сухорукова другими лицами. П, М. Строев утверждает, что, использовав часть собранных для «Исторического описания» Сухорукова материалов, писал свою «Историю войска Донского» Броневский. Наконец, в «Заметках (И. Ульянова) по поводу материалов для биографии Сухорукова» приводится рассказ о том, что, когда Сухорукова взяли от Паскевича, то записки его о турецкой войне «поступили к адъютанту Ушакову, который издал их после под названием «История военных действий в Турции в 1828 и 1829 годах», от своего имени, скрыв настоящего автора. Сильно возмущен был Сухоруков этим и присылкою ему Ушаковым экземпляра книги с нахальною надписью «от автора». Сухоруков писал в Варшаву, требуя записки, как свою собственность, но получил отказ под предлогом, что записки принадлежат штабу» (Азово-Черноморское краевое архивное управление, исторический отд., фонд Сухорукова, дело № 7) (Книга Ушакова «История военных действий в азиятской Турции в 1828 и 1829 годах» Две части с атласом карт и планов. Изд. в 1836 г. в СПБ, 2-е изд. - Варшава, 1843).)

Занятия историей войска Донского стали любимейшим и важнейшим делом жизни Сухорукова. Он не оставлял этих занятий, несмотря на все тяготы судьбы политически поднадзорного и ссыльного человека. Сдав по приказу Чернышева накопленное им ценою огромных усилий и трудов богатое собрание материалов по донской истории, он продолжал собирать нужные ему сведения и выписки из архивных дел.

Основная идейная устремленность его исторических изысканий может быть уяснена из анализа ряда его работ. Основным его сочинением, не без оснований признанным серьезнейшей и лучшей работой по истории Дона, является „Историческое описание Земли войска Донского". Эту работу, отразившую в себе многие достоинства историка, нельзя все же считать наиболее показательной для определения идейных его взглядов и убеждений.

До 1825 г. Сухоруков питал надежду на то, что ему удастся составить полную историю войска Донского.

Но уже 16 марта 1825 г. он писал Строеву:

«Вы спрашиваете, как идет моя история. К сожалению, не могу похвалиться перед вами большим успехом. Меня ужасно торопят и требуют историю почти по заказу, на срок. Можете в полной мере, милостивый государь, и более, нежели кто другой, видеть, как это расстроило ход моих занятий... Я начал писать историю подробную, в том плане, который имел честь читать вам; само собою разумеется, что на сие дело требовалось особенное и весьма достаточное; время, а особливо по тому образу жизни, какой достался мне в удел по теперешней службе. Слыша строгие приказания о поспешности, я принужден был бросить все написанное в подробном плане и теперь занимаюсь совсем на иной лад: хочу составить собственно для команды (для начальства) историю вдвое или втрое короче, нежели предполагал раньше, а подробною займусь особливо для издания... Ах, как зол я на мою команду!»

Написанное специально „для команды", по ее "строгому приказанию", "Историческое описание" подверглось потом переработке и строжайшей политической цензуре. В тридцатых годах ген. И. Ф. Богданович поручил Поснову, есаулам Кушнареву, Кучерову и назначенному к ним в помощь Пудавову произвести тщательный пересмотр трудов Сухорукова по историческому и статистическому описанию Земли войска Донского.

Выполняя специальное поручение Богдановича, Кушнарев, Кучеров, Поснов и Пудавов заново переписали указанные работы Сухорукова, заменив те «места, которые казались им слишком резкими». Бывшие сотрудники Сухорукова постарались сгладить политическую остроту его исторической концепции. Отдельные главы они подвергли коренной переработке. Так, например, глава о происхождении донских казаков в переработке Кушнарева и др. представляет собой изложение точки зрения Карамзина на этот вопрос, дополненное замечаниями, идущими вразрез с взглядом Сухорукова, высказанным в его рецензии на «Историю Донского войска» В. Броневского (Этот факт отмечен X. Поповым и Ив. Поповым в предисловии ко 2-му изд. «Исторического описания Земли войска Донского», 1903, стр. 5). В 1834 г. труд Кушнарева и других был закончен; все документы и материалы сданы генералу Богданозичу, а «Историческое описание Земли войска Донского», переработанное четырьмя указанными лицами, поступило на рассмотрение правительства и только в 1867- 1872 гг. было впервые выпущено в свет. Таким образом, специальное назначение этой книжки («для команды») и тщательная цензура обеспечили освобождение ее от специфики политических воззрений Сухорукова на историю донского казачества, сохранив за ней лишь ценность собрания историко-фактических данных; «Историческое описание» охватывает период до начала XVIII века.

Более ясное выражение нашли себе взгляды Сухорукова в «историческом очерке», напечатанном в 1824 г. в «Русской старине»: «Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях» и в рецензии на книгу Броневского.

Значительную роль в сухоруковском историческом описании казачьего обихода XVII-XVIII вв. играет характеристика народных обычаев, преданий, обрядов, игр. Но особенно важное значение придает он изучению казачьего народного творчества. Фольклор, с точки зрения Сухорукова, отражает сокровенные казачьи думы и чувства. «Донцы любили в старину,- пишет он в «Общежитии донских казаков»,- славить дела свои в народных песнях. На всякое замечательное происшествие, даже на каждый важный подвиг своего соотечественника они тотчас сочиняли новые песни, которые все имеют собственный характер». Песни народные,- повторяет он ту же мысль спустя несколько лет (в рецензии на книгу Броневского),- «это зеркало, в котором отражаются и являются в истинных образах все стихии народного духа, вся внутренняя жизнь народа: в них видите, что двигало ум его, чем пленялось его чувство, какие страсти преобладали в нем. Словом, в них излита душа народа с резкими чертами его физиономии» (Ср. характеристику донских песен и музыки, данную Сухоруковым в «Статистическом описании Земли войска Донского», 1891, стр. 113).

Вот почему, считая фольклор правильным отражением народной жизни и придавая памятникам казачьего творчества значение исторических документов, Сухоруков неоднократно подчеркивает важность собирания и изучения песен. В «Донских ведомостях» 19 марта 1903 г. № 63 был опубликован хранившийся в донском музее документ, извлеченный из акишевского станичного архива, содержащий в себе подробно изложенную программу действий Сухорукова, как историка войска Донского. В этом документе, вслед за указанием на необходимость архивных разысканий, говорится о том, что «многое объясниться может из старинных песен наших, в коих обыкновенно описываются военные подвиги казаков и самые происшествия почти даются верно, ибо они всегда сочинялись самыми теми людьми, кои в них участвовали и простым языком предков наших» (Документ этот имеет характер официального указа: «Указ Его Императорского Величества Самодержца Всероссийского войска Донского из Хоперского сыскного начальства от Акишевского до Михайловского. В сем начальстве слушал рапорт г-на хорунжего Сухорукова, в коем он прописывает, продолжая разыскания его о происшествиях, к военной истории донских казаков относящихся, он по рассмотрении дел отъедет на сих днях в Новочеркасскую крепость для рассмотрения тамошнего архива...» и т. д.). Такую функцию важного исторического документа, отражающего взгляд казачьих масс на то или иное событие, выполняют в очерке Сухорукова «Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях» в большом количестве рассыпанные по тексту по словицы, поговорки, предания и песни, сопровожденные нотами (26. В «Общежитии донских казаков в XVII и XVIII столетиях» Сухорукое приводил полные тексты следующих донских песен: песню о дуванах: «Как со славной со восточной со сторонушки протекала быстра речушка славный тихий Дон»; «богатырские» песни: «У нас, братцы, на Дону, во Черкасском городу проявилась у нас, братцы, прироженная тума», «На заре то было, на зорюшке, на заре то было па утренней», «Не травушка, не ковылушка в поле шаталася, как шатался, волочился удал добрый молодец», «Как ты батюшка славный тихий Дон, ты кормилец наш Дон Иванович», «Не великий там огонюшек горит, то-то в поле кипарисный гроб стоит», .Как на славных на степях было саратовских, что пониже было города Саратова» (о Ермаке), «Приуныло, приумолкло войско Донское, приужаснулась армеюшка царя белого» (о Краснощекове)).

Не случайно первые свои исторические работы Сухоруков посвящает описанию «общежития» донских казаков в конце XVI, в XVII-XVIII вв. Этот этнографический уклон характерен для его подхода к задачам историка. В истории его прежде всего и главным образом интересует определение особливой сущности народа. Сущность эта определяется не в соответствии с какими-то провиденциальными предназначениями, а на основе анализа материальных и духовных форм бытия и культуры народа. Судьбы народов подчинены исторической закономерности.

«В истории человечества,- пишет Сухоруков, полемизируя с Броневским,- события не вырастают сами собою без связи с прошедшим; как же возможно допустить, чтобы явление на сцену мира казачества, объявшего собою столь большое пространство и произведшего такие многозначащие последствия, было делом случайным, а не следствием одного общего стремления и таким явлением, которое приготовлено предшествовавшими событиями?..»

«... В народном духе казаков, - отмечает составленное Сухоруковым «Статистическое описание Земли войска Донского» (стр. 109),- есть навык выказывать всегда братство и равенство, однакож никогда не преступают (они) границ чинопочитания. Любовь к родине, к своему званию, сильная привязанность к собственным обычаям вселяют у них единодушие, составляющее народную характерность донцов».

В прошлой истории казачества особенно любовно подмечаются и описываются Сухоруковым воинственный, непокорный «буйный дух» казаков, чувство уважения к личности, их спартански мужественные нравы и любовь к родному краю, патриархальная простота взглядов и обычаев.

«Древность наша заключается в рыцарской жизни казаков, в которой вы не встретите ничего похожего на нынешнее... Казаки... проводили всю свою жизнь, точно как на биваках, не могли поэтому заботиться ни о красоте, ни об удобности домов своих... Казаки гордились своею бедностью, и однажды, подобно скифам, они отвечали крымскому хану на письмо, в коем он угрожал притти сам для опустошения их жилищ: «Донские казаки угроз твоих не боятся: хотя их городки некорыстны,- оплетены плетнями и обвешены терном, но доставать их надлежит твердыми головами; стад же и табунов у нас мало: напрасно забьешься ты в такую даль...» Даже самое оружие, с которым казаки выходили на брань, имело бедную нарушимость: ни на саблях, ни на ружьях, ни на луках не было никаких украшений».

Поддерживаемый постоянными войнами жил в казачестве дух коллективизма. «Особенно казаки личное оскорбление товарищей своих принимали бесчестием целому народу». «Жили они истинно по-братски; всякий открывал чистосердечно, что намерен делать завтра, послезавтра и т. д. В старину товарищества казаков разделялись по сумам... Человек десять, двадцать и более товарищей имели общую суму, в которой хранили свой запас и все добычное; потому что еще и ныне называем товарища и друга - одно-сум». «Сия привольная и братская жизнь сильно привязывала казаков к родине; они славили свой тихий Дон, называя его - кормилец родимый. В плену и на одре смертном казак, прощаясь мысленно со всем, что имел драгоценного в жизни, всегда обращался к Дону: «Прости, тихий Дон Иванович! Мне по тебе не ездити, дикого зверя не стреливать, вкусной рыбы не лавливать». Во всех старинных наших песнях и даже в официальных бумагах вы найдете отпечаток сей страстной народной любви».

В идеальном плане рисуются Сухоруковым черты казачьего самоуправления.

«Каждый день собирались они на площадь судить в кругу своем о делах общих и частных»... «В мае главное войско рассматривало дела станиц и распределяло казаков. Для сего атаман со всеми старшинами, составлявшими правительство, известное в народе под именем Всевеликого войска Донского, выходил за город на возвышенные места, кои не потоплялись бывающими в сем месяце разливами Дона, и там, разбив лагерь, творили суд. Являлись челобитчики с просьбами о поновлении границ, о которых вышел между станицами спор, и сонм старейшин или поручал одному из среды своей разобрать дело на месте или склонял тяжущихся к согласию на общую правду". Атаман обращался с казаками „как товарищ, по-братски. Всякий казак называл его просто по имени-отчеству. В доме его собирались казаки побеседовать о житье-бытье: сюда приходил всяк кто хотел, без зову»... «В это время более всего развилась у казаков гражданская жизнь, они чувствовали и достоинство и славу свою, гордились своим именем, называя себя: казачество Донское вольное, бесстрашное».

Эта идеализация выборных атаманов и казачьего самоуправления и всего вообще старого казачьего уклада политической и общественной жизни получала особое звучание в годы, когда правительство Александра I, опираясь на орудовавшего в Донском комитете Чернышева, старалось урезать жалкие остатки сохранившихся от старых времен вольностей и прав казачьей старшины на самостоятельную гражданскую и военную власть над донским казачьим войском.

Известно, что до XIX века царское правительство применяло тактику поощрения донской казачьей старшины, закрепляя за ней ряд привилегий. Старшина была уравнена с армейскими чинами и получила таким образом дворянские права, В 1796 г. к донской старшине прикрепили крестьян, записанных за ней по пятой ревизии и т. д. Старшина владела громадным количеством земель, была обеспечена в известной мере рабочей силой и имела возможность увеличивать ее путем закрепощения пришлого населения. Вся гражданская и военная власть в крае, все руководство донским войском находились в ее руках.

Но в первой четверти XIX в. укрепление политического значения донского дворянства показалось опасным правительству Александра 1. Важная роль Донского казачьего войска, поселенного вблизи Кавказской линии, в полной мере учитывалась русским правительством, которому выгодно было иметь в своем подчинении вполне послушный административный аппарат для управления донским войском. Эти планы поручено было реализовать, через учрежденный в 1819 г. Донской комитет по выработке нового войскового положения, А. И. Чернышеву, самое появление которого на Дону (в качестве члена этого Комитета) было встречено атаманом Денисовым и казачьей верхушкой враждебно. Между атаманом, стоявшим на страже интересов казачьей старшины, и Чернышевым, отстаивавшим правительственную линию, началась упорная борьба.

Борьба эта, по донесениям Чернышева Александру, касалась, главным образом, вопросов поместного землевладения донского дворянства и объема власти атамана. „Комитет, предводительствуемый Чернышевым,- говорит донской историк А. А. Карасев, (А. А. К apace в. «Чернышев на Дону». «Исторический вестник», 1903, кн. 7) - присваивал себе исполнительскую власть в таких случаях, которые подлежали действию войскового правительства, во главе которого стоял атаман». Борьба, в процессе которой Денисов пытался привлечь на свою сторону Аракчеева, но безуспешно (В мае 1820 г. атаман Денисов жаловался Аракчееву на превышение власти Чернышевым, который стал «повелительным голосом» диктовать решения Комитету и «объявил членам, что он адъютант императора, и слова его, которые он именем его величества объявит, должно исполнять в точности». Аракчеев вскоре ответил письмом, не оставлявшим сомнений в отсутствии шансов у Денисова на победу. «До сего времени, - писал Аракчеев, - я был для вас, в полном смысле, человек чуждый, посторонний. Ваше превосходительство не имели со мной никакой переписки. Можете представить, как я был удивлен, видя ныне, что вы не только пишете ко мне, но избираете меня даже судьею дел ваших... Действия ваши обратили на себя справедливое негодование правительства». Аракчеев советует Денисову «стараться исполнить высочайшую волю, объявленную чрез такого генерал-адъютанта его величества, который заслужил к себе полное доверие не только от вас, но и от всех любящих государство... Надеюсь, что ваше превосходительство, любя, как говорите, правду, конечно, извинит и мне те истины, кои с сим ответом связаны, и позволите мне просить уволить меня от такой переписки, которая не может уже, кажется, не быть излишнею») , закончилась смещением с должности и отдачей под суд атамана Денисова и временной капитуляцией казачьей старшины, запуганной к тому же вспыхнувшими в 1818-1820 гг. восстаниями крестьянства.

Позиция Сухорукова в этой борьбе была довольно определенной. Его исторические труды давали теоретическое подкрепление чаяниям и стремлениям казачьей старшины, оппозиционно настроенной к реформе донского законодательства, проводимой царским ставленником Чернышевым. Не случайно в XVI, XVII и XVIII вв. Сухоруков выискивал те моменты в исторических взаимоотношениях казачества с царским правительством, которые характеризовали либо известную степень независимости донцов, либо особый характер тех привилегий, которыми в отличие от всех других подданных русского царя наделялись казаки.

Так, в «Общежитии донских казаков в XVII и XVIII столетиях» Сухоруков останавливается на описании самостоятельных, независимых от русского царя внешних сношений донского казачества с соседними народами (азовцами) и с вольными терскими и яицкими казаками; он указывал на особый характер отношения донцов к царским указам: в ответ на настоятельное требование царя поддерживать мирные и даже союзнические отношения с азовцами (1630 г.), донцы, не считаясь с целями русского правительства, отвечали отказом; «иногда только, по настояниям русских государей, и то весьма редко», они в течение месяца поддерживали мирные отношения с азовцами, но «считали это важным пожертвованием и всегда старались поставить на вид Государю, что для него терпят мир с азовцами... что он взял на себя всю волю их на воде и на суше...»

Особое положение и политический вес донского казачества сказывались и в том, что «в Москве послов донских принимали с особенными почестями и обрядами» («Вся станица приглашалась к царскому столу во дворец, где была угощаема с удовольствием и потчевана оманеею. Тут подносили атаману, есаулу и каждому казаку порознь подарки... Всей станице выдавались на стол ежедневно деньги, вино, мед и пиво. Для езды в Москве отпускались атаману из государевой конюшни лошади и экипаж» и т. д. («Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях»).)

Русские цари не решались резко изменять казачьи обычаи. Даже «Петр Великий,- пишет Сухоруков,- предписав в России повсеместное употребление немецкого платья и запретив бороды, не налагал подобных обязанностей на донцов» потому, что казаки прислали к нему атаманов с изъяснением того, что живут казаки „по древнему обычаю, всякий одевается, как ему угодно... мы это любим; немецкого платья никто у нас не носит и охоты к нему вовсе не имеем».

Только нестеснение обычаев казацкой старины, признание за Донским войском большого политического значения и прав на известную независимость обеспечивали,- по мысли Сухорукова,-возможность мирных отношений между царским правительством и войском Донским. Легко было сделать отсюда логический выезд о пагубных последствиях царской политики, направленной к ликвидации последних вольностей и прав старшины донского казачества.

На такой вывод наталкивали и те исторические уроки, о которых рассказывал Сухоруков в рецензии на «Историю» Броневского. «При Иоанне IV, при Федоре Иоанновиче правительство ласкало казаков и всемерно старалось привязать их к пользам отечества...» На требования хана крымского «свести казаков с Дона» Иоанн отвечал: «моих казаков на Дону нет, а живут на Дону люди вольные». Эта политика Иоанна обеспечивала с юга безопасность России, огражденной со стороны Азова казачеством: «это имело последствия весьма удовлетворительные». Казаки поняли, оценили царскую милость и в песнях своих славили Иоанна, приписывая, что он им отдал на веки-веков тихий Дон Иванович; при царе Борисе Годунове отношение казаков к России совершенно изменилось: «велено было прервать с ними сношения, отринули их от отечества, запретили им приезжать в Москву, даже близко подъезжать к Украине; было предписано воеводам на всей границе ловить казаков, где только покажутся, и вешать за каким бы то делом они ни приехали...» Это повело к тому, что казаки восстали против Годунова, перешли на сторону Лжедмитрия и „все года сражались за призрак царского сына". По мере углубления в исторические судьбы Дона, Сухорукову все «понятнее становится и буйность казаков от угнетения Годунова, и булавинский бунт, через 100 лет свершившийся...»

«Судьба Сухорукова обусловлена оппозиционным отношением его к донским реформам царского правительства, которые осуществлял Чернышев. Добившись отставки Денисова, Чернышев прислал из Лайбаха, где он находился при Александре I на конгрессе, царский указ 27 января 1821 г. о назначении наказным атаманом Иловайского. Это был тот самый Алексей Васильевич Иловайский 3-й, который вместе с Дмитрием Кутейниковым был назначен царем по представлению Чернышева в апреле 1820 г. в Комитет, составлявший положение войска Донского, на место Черевкова и Карпова, сторонников атамана Денисова. Чернышев надеялся обрести в Иловайском послушное орудие своей воли. Из Лайбаха он писал Иловайскому, что «ценит его благородные мысли на пользу войска».

Одновременно Чернышев постарался предельно ограничить атаманскую власть. Во-первых, председательство в Донском комитете, обязанностью которого явилась подготовка законоположения о Донском войске, перешло в руки Чернышева (до 1821 г. председателем был атаман). Вновь назначенному атаману Иловайскому царским рескриптом предписывалось: «Я повелеваю вам не только содействовать оному (Комитету) из во всех его требованиях, касательно его занятий, но всемерно стараться приспособлять действия Донского правительства к предположениям Комитета, дабы, по рассмотрении и утверждении мною нового войскового положения, удобнее и прочнее можно было привести оное в исполнение» («Столетие военного министерства 1802-1902». Главный ред. генлейтенанг Д. А. Скалой, т. XI, ч. 1. Главное управление казачьих войск. Исторический очерк. Составил подполковник А. Никольский, СПБ, 1902, стр. 172.). Таким образом атаманская власть: сводилась к роли вспомогательного и исполнительного учреждения Комитета. Во-вторых, чтобы гарантировать решения Комитета от влияний казацкой старшины, Комитет был переведен из Новочеркасска в Петербург. В-третьих, Чернышев известил Иловайского, что «в помощь» ему он назначает посланного в Донской комитет из Петербурга чиновника министерства юстиции I Болгарского, а Болга