Новости

Библиотека

Словарь


Карта сайта

Ссылки






Литературоведение

А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я






предыдущая главасодержаниеследующая глава

Книга III

Без отдыха гнали Гарай и Руфина лошадей по глухой дороге в Малагу; не одну ночь провели они, не заезжая в селение, ибо страшились попасть в руки правосудия, с основанием полагая, что генуэзец приложит все силы, дабы их разыскать; наконец они решили, что предосторожности можно уменьшить, только не следует останавливаться в селениях. Гарай, правда, заглядывал в деревни, чтобы запастись провизией, но так как погода стояла теплая, на ночлег они располагались под открытым небом.

Однажды вечером, на закате, путники приблизились к лесу - небо заволокло тучами, и они боялись, как бы не угодить под ливень и град, которыми угрожали долгие и оглушительные раскаты грома; страх загнал их в самую чащу, под сень густой листвы, где они надеялись найти укрытие от проливного дождя, обрушившегося с небес вместе с крупным градом. Но такой же страх побудил искать приюта в лесу еще кое-кого, и люди эти расположились поблизости от того места, где устроились Гарай и Руфина. Звук голосов привлек внимание Гарая; тихонько подкравшись к беседующим и спрятавшись за ветвями, он стал прислушиваться.

Беседовали три человека, и когда Гарай подошел, один из них держал такую речь:

- Ежели этой ночью, друзья мои, не прояснится, не видать нам удачи в задуманном деле - дождь льет как из ведра, он помешает нам осуществить наш замысел.

- Да, это верно, - молвил другой, - и отшельник в келье у холма понапрасну будет нас ждать, чтобы помочь спрятать добычу.

- Человек каких мало, - сказал третий. - Монашеский его плащ служит прикрытием и для наших воровских дел; просто диво, как он сумел покорить сердца тех, кто предоставил ему эту келью.

- Он так ловко прикидывается, так умело лицемерит, что хоть кого проведет, - заметил первый. - Ухитрился прослыть праведником во всем этом крае, будучи самым отъявленным плутом, которому равного не сыщешь.

- Я знаю его уже двенадцать лет, - сказал второй, - все эти годы он укрывает краденое, и так ему везет, что он ни разу еще не переступил порога тюрьмы, хотя другие попадаются на первой же краже.

- Он всем нам благодетель, а его келья с подвалом, что он устроил под ней, отличное хранилище для нашей добычи, - молвил третий. - Славное обтяпали мы дельце позавчера, такой крупной кражи в этом краю никогда не бывало - больше полутора тысяч золотых эскудо отхватили у торговца окороками.

- Ежели погода улучшится, - снова сказал первый, - обещаю, что заработаем еще больше.

Тут они принялись толковать, как получше взяться за это дело, а Гарай ни слова не упускал - край этот был ему хорошо известен, каждый уголок знаком, знал он и отшельника, только до сих пор считал его святым мужем, не предполагая, что он занимается такими делами и что его келья - воровской притон.

Затем Гарай вернулся к Руфине и пересказал ей подслушанный разговор грабителей; оба они притаились, желая лишь одного - чтобы лошади не зашумели и не выдали их; задумав новое воровство, они все же не хотели терять то, что уже приобрели. Им повезло - лошади стояли тихо, небо прояснилось и грабители отправились свершать свое черное дело; слыша, что они удалились, Гарай и Руфина поехали к ближайшему трактиру, где заночевали и пробыли весь следующий день; там они обсудили, что делать дальше (о чем будет рассказано), - беседа грабителей навела их на мысль учинить еще одну покражу; итак, обо всем договорившись, они направились к келье у холма, где обитал брат Криспин, - как его называли с тех пор, что он сделался отшельником, - а иначе - Косме Злодей, по его прозвищу среди воровской братии.

Руфина хорошо разучила свою роль: Гарай привязал ее к дереву, росшему у подножья холма, вблизи кельи, и она принялась громко стенать и вопить:

- Неужели никто не сжалится над несчастной женщиной, которую хотят лишить жизни? Небо, смилуйся надо мною и покарай оскорбителя моей невинности!

А Гарай подавал свои реплики:

- Нечего зря кричать, никто тебе не поможет! Лучше употреби оставшиеся у тебя минуты на то, чтобы препоручить свою душу господу. Вот только привяжу тебя к дереву, тогда и прикончу кинжалом!

Криспин сразу услыхал вопли Руфины; он был в келье один, что редко случалось, так как обычно на ночь у него собирались приятели, собратья по ремеслу. Не надеясь, что сумеет устрашить разбойников своими речами, праведник вооружился двумя мушкетами, подошел к тому месту, где находились Руфина и Гарай, и выпалил из одного мушкета. Гараю только этого и надо было - он условился с Руфиной, что сразу же пустится наутек, а тут кстати и предлог подходящий, будто он перепугался смертоносного оружия; вскочив на свою лошадь и взяв в поводья другую, он во весь опор умчался прочь.

Криспин подошел поближе и при ярком свете восходившей луны увидал Руфину - она заливалась притворными слезами, изображая, будто едва жива от перенесенного испуга, а когда отшельник-лицемер приблизился, она, чтобы лучше сыграть свою роль,закричала:

- Возвращаешься, мучитель, чтобы меня погубить? Тебя уже не страшат грозные выстрелы мушкета? Что ж, вот я, рази, но знай, что за преступление это, за гибель невинной, которую ты ложно подозреваешь, небеса тебя жестоко покарают.

Тут Криспин, подойдя к ней, молвил:

- Я не тот, сеньора, за кого вы меня приняли; я пришел избавить вас от мучений и готов защищать вашу особу. Где злодей, грозившийся лишить вас жизни? Глядите - забыв о смирении, которое подобает людям моего сана, я пришел с мушкетами, чтобы устрашить вашего оскорбителя, ибо мне подумалось, что сие будет угодно господу.

С этими словами он стал отвязывать ее, и когда это было сделано, Руфина кинулась ему в ноги и сказала:

- Чудесное это избавление, брат Криспин (она уже знала его имя), могло прийти только от вас - не иначе как бог открыл вам, что здесь замышляется злодейство; взяв в руки оружие, столь чуждое вашему сану, вы, повинуясь гласу небес, поспешили на помощь, дабы покарать изверга. Да вознаградит вас бог, а я, слабая женщина, только могу смиренно поблагодарить вас за спасение - я обязана вам жизнью, которой угрожала ярость моего брата, поверившего ложным наветам.

Женщина показалась брату Криспину весьма соблазнительной - а он насчет женского пола промашки никогда не давал, - но, понимая, что лицемерная его роль велит вести себя скромно и благопристойно, он сдержал себя и не высказал просившихся на язык нежных слов, но, прикрываясь личиной святости, сказал:

- Сестра моя, я недостоин милостей, оказываемых мне небесами, однако стремлюсь и жажду уподобиться праведникам, служа господу в сей пустыне; божественной его воле было угодно, чтобы в этом происшествии я стал орудием спасения вашей жизни; хвала небу, все закончилось благополучно; теперь могу предложить вам убогую мою келью на эту ночь и на последующие, коль будет вам угодно, покамест не найдем чего-либо поудобней и не уляжется гнев брата вашего; от чистого сердца и из любви к ближнему предлагаю вам свой кров, ибо надел сие облачение ради того, чтобы творить добрые дела.

Руфина снова принялась благодарить, проливая притворные слезы, - у женщин это легко делается; предложение она, конечно, приняла, оно было весьма существенно для ее замысла; так, оба направились к келье, причем отшельнику, уже охваченному страстью к Руфине, приходили в голову всякие грешные мысли; пока шли, коварная прелестница прикидывалась еще более усталой, чем была, и Криспин, ободряя, то и дело поддерживал ее под руку. Но вот он отпер дверь кельи, и они вошли внутрь; вся обстановка состояла из скамьи, где Криспин якобы спал, да грубого столика, в головах постели висело распятие, в ногах лежал череп, и тут же, на гвозде, висела плеть.

Руфина весьма изумилась, она уже стала жалеть, что пришла сюда, - убожество кельи и смиренное поведение хозяина словно бы противоречили тому, что говорили в лесу три вора. Заметив, что она внимательно разглядывает все его добро, Криспин молвил:

- Вам, сестрица, наверняка гостиница эта кажется убогой, и вы боитесь, что не удастся поспать с удобствами; но не печальтесь, вам повезло - нынешней ночью нет никого из молельщиков, приходящих в мою келью на девятидневные моленья, а они люди предусмотрительные и держат тут про запас кое-какое постельное белье.

Лицемер солгал - он уже успел выведать у Руфины, что та не из Малаги, и потому без опаски наплел ей, будто у него тут есть постель для молельщиков; на самом же деле он, чтобы спать с удобствами и приятностью, для себя держал мягкие тюфяки и всякое белье, чтобы можно было устроить отличную постель для одного, а то и для двоих, ибо у него частенько гащивали темные люди; постельные принадлежности и прочий скарб прятал он в подвале, тайно ото всех вырытом под кельей, хранилище вещей, которые, без согласия их хозяев, приносили сюда воры. Святоша попросил гостью подождать, проворно спустился в подвал и принес оттуда постель, которую и постелил в отдельной каморке, рядом с его комнаткой; поужинали они несколько лучше, чем ожидала Руфина, - на закуску были отменные фрукты, хорошо приправленная олья и крольчатина, оставленная, по словам Криспина, одним из его почитателей, делавшим ему много добра. Руфина, подавляя природную свою веселость, держалась за ужином очень чинно и притворялась, что из-за перенесенных невзгод совсем не может есть; отшельник тоже старался скрыть, что по его аппетиту ему и двух таких ужинов мало; из приличия он, под стать Руфине, в еде не давал себе воли, зато вволю глазел на гостью в течение всего ужина. После десерта он, разумеется, произнес благодарственную молитву - как и благословение в начале ужина, - затем, сняв со стола бедную, но опрятную скатерку, осведомился, почему хотел убить Руфину ее брат, и попросил рассказать все без утайки. Она же, якобы из чувства благодарности и долга перед радушным хозяином, с готовностью согласилась.

- Как ни тяжко мне, святой отец, - сказала она, - воскрешать былые печали, я вам столько обязана, что не могу выказать неблагодарность и не исполнить ваше желание; приготовьтесь же слушать, история моя такова.

Родом я из Альмерии, родители мои благородного звания, еще их предки искони жили в этом городе; детей у них было всего двое - брат, на год меня старше, да я, и когда родители наши умерли, мне было пятнадцать лет; юная и, как видите, недурная собой, я была окружена вздыхателями, искавшими моей руки, однако брату ни один из них не нравился, у каждого он находил изъяны то ли в происхождении, то ли в самой его особе, так что все были отвергнуты; причина, полагаю, состояла в том, что брат хотел поместить меня в монастырь, где жили в монахинях две моих тетки, а навели меня на эту догадку настойчивые уговоры теток постричься в их монастырь; но я, не питая влечения к монашеской жизни, не давала согласия, за что брат весьма был мною недоволен. В ту пору приехал в наш город из Фландрии некий идальго, оставивший Альмерию еще ребенком; за воинские заслуги он был пожалован чином капитана от инфантерии, а затем и от кавалерии; пожелав возвратиться на родину и получив на то соизволение генерала, он явился в Альмерию и поразил всех щегольскими нарядами, хоть состояние у него было небольшое, а в его отсутствие еще уменьшилось из-за выплаты больших процентов. Однажды он приметил меня в храме, разузнал, кто я, и, по всей видимости влюбившись, стал за мной ухаживать и посылать письма; чтобы не утомить вас многословием, скажу лишь, что его учтивость, дворянское, как и у меня, происхождение и многие достоинства побудили меня ответить на его чувство, и я, уверенная, что он все равно станет моим супругом, отворила ему дверь нашего дома; страшиться ему было нечего, ибо мой брат в это время лежал больной, страдая длительным и тяжким недугом, от которого не чаял оправиться. О, боже, как жаль, что он не умер, тогда не довелось бы мне испытать все эти ужасы! Один из моих поклонников, позавидовав счастливчику, который, только приехав, добился от меня таких милостей, стал за ним следить и однажды заметил, как он вошел в мой дом, а затем вышел в самый неурочный час; чтобы отомстить мне за пренебрежение, завистник надумал сообщить брату, что творится в его доме; и вот, придя навестить больного, он с глазу на глаз рассказал обо всем, что видел. Брат в ту пору уже несколько поправился, начал вставать с постели - ему не потребовалось особых усилий, чтобы своими глазами увидеть то, о чем ему донесли. Отомстить сразу он не мог, был еще слишком слаб, а потому отложил свершение мести до более удобного случая; то, что я обратила свои взоры на капитана, разгневало его до чрезвычайности, любой другой выбор был бы для него менее огорчительным, так как в свое время у него вышла крупная ссора с братом капитана и отношения между ними были враждебными.

Но вот брат вполне поправился. Капитан в ту пору уехал из Альмерии в столицу хлопотать о своих делах; брат сказал мне, что хотел бы повезти меня в Малагу повидаться с другой теткой, монахиней ордена святого Бернарда; не подозревая, что ему все известно, я поверила его словам и охотно согласилась, обрадовавшись предстоящему путешествию, - я эту тетку горячо любила, и она тоже относилась ко мне с большой нежностью, постоянно присылала подарки. Мы собрались в дорогу, а когда на двух резвых лошадях с двумя слугами подъехали к соседнему лесу, брат велел слугам скакать вперед, чтобы снять нам комнаты в гостинице; в сумерки мы добрались до того места, где вы, святой отец, меня нашли, и тут брат насильно стащил меня с лошади, подверг истязанию и, без сомнения, лишил бы жизни, когда бы вы не спасли меня, - гром выстрела так его напугал, что он обратился в бегство, оставив меня привязанной к дереву. Да хранит вас бог, а я, доколе жива буду, никогда не забуду этого благодеяния!

Брат Криспин принялся утешать гостью и предлагать свою помощь, в чем бы она ни потребовалась; время было позднее, и вскоре они отправились на покой,причем по уши влюбленный Криспин все размышлял о том, как бы это без скандала достичь своей цели. Руфина улеглась на приготовленную для нее постель, а Криспин устроился на другом, скрытом от посторонних взоров, ложе с превосходными простынями и подушками - он отнюдь не был склонен терзать себя неудобствами. Всю ночь он не сомкнул глаз, обдумывал, как открыть гостье свои чувства; в этих мыслях его застало утро, возвещенное певуньями-пташками окрестных лугов; Криспин поднялся, вскоре встала и Руфина; она прошла в молельню, вход в которую был из кельи отшельника, и увидала, что он, стоя на коленях, молится; услыхав ее шаги, Криспин на миг прервал молитву - ежели только он молился, - и обернул голову, едва владея собой от страсти, что терзала его с прошлого вечера; Руфина тоже умела лицемерить - она опустилась на колени и простояла на молитве больше, чем ей хотелось, ибо не была чересчур набожной. Когда Криспин кончил молиться, она последовала его примеру, и отшельник, подойдя к ней, сказал:

- Благословен господь, сестра моя во Христе! Да ниспошлет он блаженство и телу твоему, и душе, внемля моим мольбам! Скажи, создание божье, - и сколь прекрасное! - как ты провела ночь?

- Брат, - отвечала она, - благодаря вашим заботам, неплохо, хотя горести не позволили сну усладить покоем мою душу.

- Сон - одно из важнейших подспорий для человека, - сказал Криспин. - Думаю, он так же необходим, как пища; поручи все свои заботы богу, сестра моя, и твоя скорбь превратится в радость.

- Да будет сие угодно бесконечному его милосердию! - сказала она.

Оба они, выйдя из молельни, уселись в садике, примыкавшем к лугу, и Криспин повел такую речь:

- Когда я вижу, как люди теряют покой и предаются волнениям из-за женской красоты, я, разумеется, отчасти их извиняю, ибо природа человеческая требует своего и необоримо влечет нас к тому, что доставляет наслаждение взору, - тем более когда предмет сей являет собою один из лучших образцов, в коем величие господне позволяет нам предвосхитить облик красы небесной, присущей ангелам. С той поры, как я в возрасте невинности удалился от мира, я избегаю глядеть на красивых женщин, ибо знаю, что сие для меня весьма опасно, - я на опыте убедился, что, коль загляжусь на красавицу, душа моя приходит в смущение; такими сетями уловляет сатана людей, его чуждающихся, дабы сделать нас своими рабами. Сие говорю я к тому, чтобы вы поняли, какую жертву принес я, предложив вам свой кров, - ведь лицо ваше представляет величайшую опасность для моей души, ибо прелестью своей очаровывает ее и покоряет; да не удивят вас эти слова, противоречащие моему сану, - я человек и, на миг забыв о нем, должен вам высказать все.

Лицо его зарумянилось как бы от стыда - которого в помине не было, - Руфина тоже постаралась изобразить смущение; только этого она и ждала, случай сам подставлял ей свой хохол, надо было немедля за него ухватиться, чтобы тем верней осуществить свой замысел, и она сказала:

- Хоть я не причисляю себя к тем, чья красота тревожит мужчин, признаюсь, брат Криспин, я вполне с вами согласна; да, могущество красоты столь велико, что даже я, женщина, чувствую восхищение и неодолимое влечение, когда вижу красивого мужчину; потому я не дивлюсь, что мужчины, влюбившись, забывают о благоразумии, ибо власть красоты, пленившей их душу, не знает пределов; не мудрено, что она покоряет даже тех, кто удалился от мира, - ведь они тоже не свободны от человеческих страстей. Тем более ценю я ваше гостеприимство, ежели, оказывая его, вы пожертвовали своим спокойствием; дорого бы я дала, чтобы не причинять вам таких тревог, но единственное, что я могу теперь сделать, - это оставить вас в покое и избавить от своего, тягостного для вас, присутствия, раз оно приносит вам столь большой вред; хочу лишь отплатить вам, пусть не равным благодеянием, но хотя бы равной откровенностью, и высказать, сколь сожалею,что вы поспешили удалиться от всего мирского, дабы жить в уединении; понимаю, это пошло на благо вашей душе, однако я еще вижу в вас достоинства, которые принесли бы вам любовь и уважение в миру, а пойти в отшельники вы могли бы и попозже.

Речи Руфины восхитили брата Криспина - не помня себя от радости, он осмелился ей сказать, что пленен ее красотой и что с минуты, когда она вошла в его келью, он утратил покой и влюбился в нее без памяти. Руфина не стала ломаться - она, мол, не может его винить за присущие человеку страсти, - и, имея в виду свои планы, подала кое-какие надежды, чем Криспин был весьма доволен.

Два следующие дня Руфина притворялась больной и не вставала с постели, а хозяин кельи ухаживал за ней с большим усердием и угощал всевозможными лакомствами, что приносили ему по ночам его друзья-приятели из братства Кака*.

* (...друзья-приятели из братства Кака. - То есть из воровского братства. Как - легендарный вор и разбойник, похитивший быков Геркулеса (об этом эпизоде повествует VII книга "Энеиды" Вергилия). Имя Кака стало нарицательным.)

Немалую дерзость выказала Руфина, решившись остаться наедине с мужчиной в столь глухом месте; отважилась же она на это, зная, как велика его любовь, - ведь когда любовь совершенна, ей присуща робость, ни один истинно любящий не дерзнет грубо оскорбить того, кого любит; так было и с Криспином; Руфина тешила его обещаниями - когда, мол, станет известно, что ее брата нет в Малаге, она будет более благосклонна, а пока она не чувствует себя здесь в безопасности, тревога мешает ей вполне оценить достоинства своего благодетеля, которых она изо дня в день находит в нем все больше. Такие речи ободряли брата Криспина; надеясь дождаться более явных милостей от своей гостьи, он обещал ей приложить все старания, чтобы через своих приятелей разузнать, находится ли еще ее брат в Малаге.

На третью ночь явились в келью Криспина три собрата по отмычке, закадычные его друзья, и принесли знатную добычу - только теперь удалось им совершить кражу, о которой они договаривались в лесу в ту ненастную ночь, когда их подслушал Гарай; принесли же они два кошелька со звонкими дублонами на сумму больше чем полторы тысячи эскудо. В ограблении им должен был помогать Криспин, ему надлежало тайно впустить их в дом, где он обычно получал милостыню, однако в ту ночь ливень помешал ему пойти в город, и дельце обделали только теперь с помощью мальчика, которого оставили в доме, с тем чтобы он в полночь отворил ворам дверь.

Три эти хвата расположились в келье, как у себя дома; гостью свою Криспин от них спрятал, однако принять их не побоялся, ибо уже твердо верил, что Руфина его не выдаст и во всем поможет. Поставил он трем дружкам ужин, а после ужина стали они толковать о том о сем; один среди них когда-то учился, да оставил занятия, предпочел опасную воровскую жизнь, хотя происходил из хорошей семьи и природа его не обидела. Во всех беседах и забавах их компании он был душою общества; вот и сейчас Криспин попросил его - чтобы не ложиться им спать сразу после ужина и скоротать время, пусть расскажет какую-либо историю или новеллу, он же прочел их уйму. Тайной мыслью Криспина было развлечь Руфину, которая все слышала из комнатки, находившейся позади той, где сидели трое воров, - с немалой радостью убедилась она, что Криспин действительно укрывает у себя столь почтенных особ. Просьба хозяина была уважена, и ученый вор начал свой рассказ.

предыдущая главасодержаниеследующая глава










© Злыгостев А.С., 2001-2019
При использовании материалов активная ссылка обязательна:
http://litena.ru/ 'Литературное наследие'

Рейтинг@Mail.ru