Новости

Библиотека

Словарь


Карта сайта

Ссылки






Литературоведение

А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я






предыдущая главасодержаниеследующая глава

Новелла вторая. Граф де Огород

Дон Педро Осорио-и-Толедо происходил из знатнейшей фамилии и родился в Вильяфранка-дель-Вьерсо, старинном селении, лежащем близ границы с королевством Галисией. Воспитывался он вместе со старшим своим братом, доном Фернандо Осорио, и сестрой, которую звали донья Бланка; когда ему минуло пятнадцать лет, он лишился родителей, и пришлось ему пойти по пути, назначенному младшим сыновьям, которым достается весьма скудная доля наследства; отправился он воевать во Фландрию и там, начав с чина альфереса*, благодаря геройским своим делам в борьбе с мятежными голландцами, вскоре был произведен в капитаны; еще больше отличившись, он удостоился того, что сам светлейший эрцгерцог Альберт пожаловал его званием рыцаря ордена Алькантара с обещанием дать ему в дальнейшем первую же энкомьенду, которая в сем воинском ордене представится. Дон Педро продолжал доблестно сражаться, пока с неприятелем не был подписан мир на один год; это обстоятельство, а также весть, что его старший брат скончался, побудили его просить дозволения возвратиться на родину, где осталось двое детей брата и сестра, нуждавшиеся в его присутствии; детям требовалась опека, сестре - поддержка в устройстве ее судьбы.

* (Альферес - дословно "знаменосец", один из младших чипов в испанской армии.)

В Вильяфранку дон Педро прибыл, когда его сестра уже две недели гостила у тетки со стороны отца, увезшей ее к себе в Вальядолид, где тогда находилась столица*, - тетка эта была намерена завещать Бланке все свое имущество, чтобы девушка имела приданое.

* (...в Вальядолид, где тогда находилась столица... - Вальядолид был столицей Испании с 1601 по 1606 год.)

Сразу же по приезде на родину дон Педро начал приводить в порядок имущество, оставленное покойным братом, и когда все дела были улажены и оба племянника поручены надзору пожилого родственника, дабы тот смотрел за их воспитанием, дон Педро решил съездить в Вальядолид повидаться с сестрой и стал готовиться к отъезду. Но случилось так, что, оказавшись однажды на главной площади Вильяфранки, он увидал там большую толпу, сопровождавшую к гостинице, что стояла на площади, двое носилок; в одних, впереди, несли почтенного кабальеро, а следом за ним - даму, чья красота и роскошный наряд вызвали восхищение у всех, кто ее видел, особенно же у дона Педро; не в силах отвести взор от красавицы, он прикрыл плащом лицо и, забыв обо всем на свете, последовал за носилками, не заботясь о том, что подумают люди; у гостиницы дама сошла на землю, и если красота ее лица привела дона Педро в восторг, то не меньше пленили его стройность ее фигуры и изящество прически; словом, он был очарован и не мог успокоиться, пока не разузнал подробно, кто эта красавица, столь быстро победившая его сердце и взявшая в плен его свободу; с этой заботой он справился быстро, да только навлек на себя новые, еще более мучительные, - дождавшись, пока на площадь вышел из гостиницы один из двух слуг, что сопровождали приезжих, дон Педро смиренно и учтиво спросил, кто этот седой кабальеро и куда направляется; на что слуга, так же учтиво, сказал ему следующее;

- Любезный сеньор, кабальеро, о котором выспрашиваете, мой господин, имя его маркиз Родольф; он знатный вельможа, прибывший из Германии в Испанию послом от августейшего императора и направляющийся ко двору вашего короля вместе со своей дочерью, прекрасной Маргаритой, которую намерен выдать замуж за своего племянника Леопольда, находящегося в Вальядолиде. Юноша этот, отличающийся доблестью и многими другими достоинствами, решил в расцвете молодости повидать свет и с таким намерением покинул Германию; в сопровождении четырех слуг он объездил всю Италию, Францию, Англию и остановился в Испании, которая привлекла его благодатным климатом и любезностью ее сынов; поселившись в вашей столице, он живет на широкую ногу со множеством слуг, обласкан его католическим величеством и любим столичной знатью, ибо щедрость и приятное обхождение пленяют сердца всех. О браке Леопольда с сеньорой Маргаритой велись переговоры еще в нашу бытность в Германии, а когда маркиза, моего господина, удостоили сана посла, дело было почти решено, и сам император настаивал на этом союзе; путешествие наше оказалось трудным, на море нас застигла страшная буря, и мы не раз были на краю гибели. Тогда маркиз, человек богобоязненный, дал обет - ежели господь избавит его от этой опасности, вняв заступничеству славного патрона Испании, которого маркиз весьма чтит, он, маркиз, обещает посетить святилище, где покоится тело святейшего праведника*. Мы прибыли в Вальядолид, маркиз, отдохнув две недели, пока состоялось обручение Леопольда и Маргариты, пожелал исполнить свой обет и отправиться в Сантьяго. Леопольд с нами не поехал, считая это неудобным; он остался в Вальядолиде и ждет гонца из Рима с разрешением на брак, так как он и Маргарита - двоюродные. Вот и все, что я могу ответить на ваш вопрос.

* (...посетить святилище, где покоится тело святейшего праведника. - Имеется в виду монастырь Сантьяго-де-Компостела в городе того же названия (провинция Корунья), где, согласно преданию, находится гробница св. Иакова, одного из двенадцати апостолов, умершего мученической смертью в 44 году. Св. Иаков считался покровителем Испании. Сантьяго с древних времен был популярнейшим местом паломничества.)

Дон Педро поблагодарил слугу за эти сведения и, предложив свои услуги в случае какой-либо надобности, простился с ним.

Разговор происходил под вечер; когда они, беседуя, прогуливались по площади, было уже темно, и слуга не мог разглядеть лица дона Педро, который старательно прикрывался плащом.

Влюбленный кабальеро ушел, сильно опечаленный тем, что узнал о предстоящем и решенном замужестве красавицы, - эта печаль да вспыхнувшая в нем страсть не давали ему покоя.

Он решил в тот же вечер посмотреть из укромного места на маркиза и его дочь, для чего прибег к помощи хозяина гостиницы, - тот спрятал его в таком месте, откуда он смог вволю наглядеться, что еще подлило масла в огонь. На другой день маркиз уехал, и дон Педро больше не видел прекрасную Маргариту, так как еще накануне, поразмыслив о своих терзаниях и задумав некую хитрость, решил, что ни в коем случае его не должны видеть днем ни маркиз, ни Маргарита, ни кто-либо из их слуг.

Дорога в Сантьяго трудна, так как все королевство Галисия покрыто густыми лесами; маркиз в день проезжал немного, и дону Педро было ясно, что он и через двадцать дней не вернется, тем паче что собирался два-три дня отдохнуть в Компостеле, дабы набраться сил на обратный путь; поэтому дон Педро, простившись с Друзьями и знакомыми, направился к Понферраде, городку, расположенному вблизи столицы, и, не доехав до него четыре лиги, остановился на постоялом дворе; днем он не показывался, а вечером выходил подышать воздухом, избегая, однако, людей, - ни с кем из жителей Понферрады он не встречался, кроме как с хозяином постоялого двора, - с ним дон Педро подружился и открыл ему свои замыслы.

Кроме того, был у дона Педро слуга, с которым он приехал из Вильяфранки,- человек верный и преданный, давно уже у него служивший; дон Педро посвящал его во все свои секреты и любовные дела, однако нынешнюю свою страсть от него скрыл. Фелисиано - так звали верного слугу - видел только, что у его господина какая-то новая забота, что он ночи не спит, все ворочается в постели да вздыхает, но причина была Фелисиано неизвестна; одно было ему ясно: причина эта находится не в Понферраде, иначе дон Педро - ночью ли, днем ли - обязательно улучил бы время повидать свой предмет - раненое сердце не может долго скрывать свою страсть от окружающих, каждый поступок говорит о любовном томлении и изобличает причину. У дона Педро, однако, ничего такого не наблюдалось, хотя страдать-то он страдал в ночной тиши, и Фелисиано это видел; верный слуга много бы дал, чтобы узнать причину, и несколько ночей глаз не смыкал, надеясь что-либо услышать. Не в силах долее сносить молчание господина, Фелисиано, оставшись с ним наедине, повел такую речь:

- Никогда я не думал, господин мой и повелитель, что ты способен быть столь скрытным и таить от меня горести, терзающие твою душу - ведь я всегда был хранителем твоих тайн и помощником в любовных делах; видно, впал я в немилость, ежели ты, томясь любовным недугом и тревогами, скрываешь от меня свои страдания; я вижу, ночами ты не спишь, днем сидишь взаперти, все время погружен в молчание и тяжкую меланхолию, что меня весьма огорчает; уезжая из родного города, ты объявил, будто направляешься в столицу, а сам поселился в этом городке, чуждаешься людей, и я теряюсь в догадках, не понимая, что у тебя на уме; знаю, слуге положено лишь служить своему господину с усердием и любовью, исполнять все желания и приказы, но не пытаться знать больше, чем ему говорят; до сих пор я следовал этому правилу, однако теперь как старый твой слуга, верой и правдой тебе служивший, беру на себя смелость спросить: что привело тебя сюда? Из-за чего по ночам не спишь? Что ты намерен делать в этой гостинице, избегая встреч и бесед, что столь часто, вернее, всегда отвлекает от печалей? Неужто наш хозяин, с которым ты знаком всего несколько дней, стал тебе ближе, чем слуга, прослуживший у тебя годы? Объясни эту загадку, мой совет, возможно, сгодится тебе, как бывало уже не раз.

На этом Фелисиано закончил свою, вполне справедливую, жалобу, и господин .постарался его успокоить, сказав следующие слова:

- Друг Фелисиано, человек не в силах противиться своей звезде, коль назначено небом, чтобы она над ним властвовала, - хоть и говорят, что мудрец сам повелевает звездами; знать, еще при рождении мне суждено было полюбить ту красавицу, что покорила мое сердце, пленила чувства и сковала волю; сопротивляться велению рока - безумие, и я отдался своей страсти, зная, что стремлюсь к невозможному и замышляю неслыханную дерзость; вот почему я задумчив, лишился сна и объят меланхолией, почему не знаю покоя ночью, молчалив днем и таю в сердце своем печали, порожденные тем, что, полюбив, я сомневаюсь в успехе и вижу перед собой препятствие, лишающее меня всякой надежды; короче, чтобы тебя не томить, скажу - я узрел эту красавицу, этого серафима в образе женщины, это чудо красоты, которое путешествует по нашему краю с маркизом Родольфом, своим отцом; ее прелести - ты ведь ее видел - могут служить оправданием моего дерзновенного чувства; я их постиг, полюбил, однако на моем путиесть препятствие, и пребольшое. Дама эта, чье имя Маргарита, обручена с неким кабальеро, своим кузеном, по имени Леопольд, юношей столь достойным, что соперничать с ним трудно; но я люблю, желаю ее, терзаюсь, я не властен отступить, пока не испробую все пути; начать ухаживать мне, бедному дворянину, когда ее ждет супруг любезный, богатый, блестящего ума, в родстве с ней состоящий и всеми уважаемый, просто нелепо; как мог бы я, при всей своей любви, заставить ее прочитать хоть одно мое письмо? Родом я не ниже ее, гербы домов Асторга и Вильяфранка свидетельствуют о благородном моем происхождении; это помехой бы не было, когда бы судьба сделала мое имя более известным в столице; вскоре Маргарита вернется туда из паломничества, сроку мне осталось всего три месяца, пока не прибудет разрешение на брак; я перебрал тысячи способов приблизиться к ней, и наиболее удачным показалось мне притвориться сумасшедшим и здесь, в этом городке, забавными выходками снискать ее расположение, чтобы она пожелала взять меня с собою в столицу. Таков мой замысел, пусть он и не украсит мое имя; надеюсь, однако, что в столице меня мало кто знает, ибо я много лет не был в Испании; кроме того, я намерен потешно вырядиться, это поможет мне остаться неузнанным и проникнуть в дом маркиза - тогда я начну действовать немедля; воодушевляет меня то, что от человека, сообщившего кое-какие сведения об этой даме, я знаю, что ее не очень-то радует предстоящий брак, ибо кузен ее - изрядный ветреник, и она это знает. С хозяином же нашим я поделился своим замыслом, чтобы воспользоваться его помощью, - он должен меня представить и рассказать о моей особе много лестного. Теперь, Фелисиано, ты знаешь все о моей любви, моих тревогах и намерениях.

Фелисиано нашел удачной выдумку своего господина - другим способом вряд ли удалось бы поближе познакомиться с дамой; вдвоем они стали обсуждать подробности и решили прежде всего нарядить дона Педро в смешной старомодный костюм - широкие сборчатые панталоны зеленого сукна, длиннополый кафтан, короткий плащ с круглой пелеринкой и зеленую бархатную миланскую шляпу; так нарядившись, дон Педро переселился в другую гостиницу, принадлежавшую брату их хозяина, тоже посвященному в тайну, что обошлось нашему дону Педро в несколько дублонов, - он, правда, из Фландрии навез кучу денег и драгоценностей, выигранных в карты, ибо в игре ему везло.

И вот, когда наш маркиз с красавицей дочкой возвращались наконец из паломничества, у них, невдалеке от Понферрады, сломались рукояти кресел - старику пришлось сесть на лощадь и ехать в город верхом; там он сразу же заказал другие рукояти, чтобы можно было продолжить путь, однако достаточно искусного мастера не нашлось, изготовление, сказали, продлится более двух дней, и путешественники, как ни досадно, вынуждены были задержаться.

Маркиз остановился в гостинице, где прежде проживал дон Педро, лучшей в этом городе, - потому-то дон Педро съехал оттуда и переселился в соседнюю. Хозяин гостиницы был подучен, что сказать маркизу о нашем кабальеро, а тут и случай отличный представился - путешественники, от нечего делать, обычно осведомляются, что есть примечательного в месте, где они находятся; вот и маркиз велел позвать хозяина, чтобы расспросить о Понферраде. Человек он был весьма обходительный, в Испанию приезжал уже не раз и язык наш знал, словно тут родился; когда хозяин предстал пред ним, он принялся спрашивать, как древен этот город, какие в нем есть знаменитые фамилии, чем занимаются жители, есть ли красивые дамы, и множество других подробностей; хозяин удовлетворил его любопытство, обстоятельно обо всем рассказав, и, перечисляя достопримечательности старинного городка, упомянул об особе дона Педро в таких словах;

- Среди многого прочего, чем замечателен древний наш город, доложу еще вашей светлости об одном происшествии, которое, уверен, немало вас позабавит. Недели две тому назад явился сюда человек, одетый по-старинному в костюм зеленого сукна, и кое-кто из наших жителей стали спрашивать его, кто он таков. Приезжий ответил, что он вышел из реки Силь, омывающей стены нашего города, а родом он, мол, из высшей галисийской знати; чудак этот требует, чтобы его величали "ваше сиятельство", он, мол, граф де Огород, и несет такую ахинею о своем графском происхождении, что все покатываются со смеху; живет он в гостинице, почти не выходит, платит щедро, а откуда у него деньги, мы не знаем; при нем всего один слуга, терпит, бедняга, его чудачества; я весьма удивлен, что он еще не явился с визитом к вашей светлости, знакомиться с приезжими - это его страсть.

Слушая рассказ хозяина, маркиз развеселился и попросил привести смешного чудака; присутствовавшая при беседе прелестная Маргарита присоединила свой голос; хозяин повиновался с готовностью, он сам только этого и хотел, и тут же отправился к своему брату; но прежде предупредил посла: ежели, мол, хотят получить удовольствие, то гостю надлежит оказывать величайшее уважение - малейшая насмешка выводит его из себя; это было обещано, хозяин сходил за доном Педро, и тот явился в костюме, о котором посол уже слышал и все же был поражен, равно как прелестная Маргарита; дона Педро сопровождал его слуга Фелисиано; маркиз вышел навстречу ему к самому порогу со словами:

- Добро пожаловать, краса Испании и цвет ее рыцарства!

- Ваша светлость - не первый, кто приветствует меня такими словами, - отвечал дон Педро. - Мне часто приходилось слышать хвалы природе, создавшей столь совершенное творение.

- Что ж, присоединю к ним свой голос, - отвечал маркиз, - ибо драгоценный брильянт восхищает всех, а в вашем облике все исполнено совершенства, коим наделило вас небо, дабы доставлять радость всем, кто вас видит.

Дон Педро между тем приблизился к Маргарите и, изобразив, что восхищен ее дивной красотой еще больше, чем было на самом деле, молвил:

- Полноте превозносить мои совершенства, сеньор маркиз, вы творите несправедливость по отношению к этой даме; скажите, ваша ли она дочь, дабы я заодно восхвалил и вас за то, что вы породили такую красавицу, диво нашего полушария, чудо природы, предмет восторга всех живущих; она магнит для чувств наших и разящая стрела Купидонова; клянусь графским своим титулом, за тот миг, что я лицезрел ее красоту, она успела покорить мою душу, я уже не принадлежу себе, и душа моя не вольна распоряжаться телом.

- Ваши восторги, сеньор граф, столь неумеренны, - сказала дама, - что я боюсь, не примешалась ли тут лесть; намереваясь с их помощью завязать знакомство, вы лишь роняете себя; я не советовала бы любезникам, начиная ухаживать за дамой, выставлять напоказ свои недостатки и вызывать сомнения в искренности.

- Но моя искренность, - сказал влюбленный кабальеро, - чиста, прозрачна, кристальна, без единого пятнышка лукавства, и таков я всегда.

- Садитесь, ваше сиятельство, - сказал маркиз, - мы хотели бы побеседовать с вами обстоятельно.

- Да будет это угодно творцу вселенной! - сказал дон Педро, усаживаясь. - Знаю, однако, эта радость будет столь краткой и восторг столь мимолетным, что покажется мне крохотной точкой ваше пребывание в сем городке - не земном обиталище, но чертоге небесном, ибо по нему ступают ножки богини.

- Ну, что ж, - молвил маркиз, - расскажите-ка нам для начала, кто вы, ибо, вступая в беседу с людьми мало знакомыми, мы легко можем совершить неловкость и нарушить приличия, задев их личность.

- Этого не может случиться, - сказал ряженый кабальеро, - однако для того, чтобы мою любовь и желание служить вам подкрепить сведениями о моем происхождении, прошу меня выслушать.

В древние времена королевством Галисией правили графы, а позже - короли. Одним из них был Гундемаро, владыка этого края, дважды овдовевший и передавший впоследствии престол инфанте Теодомире, которая, став королевой, была прозвана "Волчицей"; она вступила в любовную связь с красавцем Рекаредо, одним из знатнейших дворян Галисии, всегда проживавшим при дворе; приходился он королю дальним родственником, но был человеком весьма близким к особе монарха, что и открыло ему доступ в покои инфанты, а также в ее объятья. От этой любовной связи родился я; когда пришло время появиться мне на свет, король случайно находился в комнате дочери; начались у нее боли, и она как первороженица не сумела их скрыть от отца, который, правда, приписал их другой причине. Служанки - тоже не знавшие, что с нею, - отнесли ее на ложе, и через несколько часов она родила, извергнув меня в мир, дабы я узнал его жестокость. Приняла роды одна из служанок,посредница влюбленных, и, взяв меня на руки, пошла передать своему брату, загодя для этого призванному, но, как выходила она из покоя инфанты, ей встретился король, шедший проведать дочь; испугавшись, что он может полюбопытствовать, что это она несет в юбках, служанка, не долго думая, вернулась, спустилась в сад и, выйдя через калитку к реке Силю, бросила меня в воду в плетеной корзине, а инфанте сказала, будто передала брату, как было условлено; я в корзинке плыл по кристальной глади спокойной реки, как вдруг волны расступились, корзинка ушла под воду, и я угодил в объятия самого Силя, который в свите прелестных нимф направлялся в хрустальный свой чертог. Вы, пожалуй, думаете, что это поэтический вымысел, история из тех, какие сочиняют поэты, но поверьте, все так и было на самом деле.

В потаенном том чертоге меня воспитывали нимфы и обучал сам речной царь, желавший, чтобы я во всем достиг совершенства, и не жалевший сил на уроки со мной; я изучил три-четыре языка и в особенности усердно занимался латынью; когда же мне минуло двадцать лет, Амур пожелал возжечь свое пламя в речном царстве, дабы явить свое могущество и беспредельную власть над всеми земными и водяными тварями. В девственном хороводе нимф выделялась одна, снискавшая особую любовь престарелого Силя; звали ее Анакарсия, и отличалась она дивной красотой, настолько же превосходя в прелести и талантах своих товарок, насколько дельфийское светило ярче звезд небесных*; с величайшим искусством играла она на всех инструментах, умна была на редкость - короче, во всем являла чудо совершенства. В эту-то красавицу я влюбился и потерял покой с той минуты, как бог-малютка ранил мое сердце стрелами ее чарующих очей; объясниться мне было нелегко, обитательницы хрустального чертога почти никогда не оставляли нас наедине; но вот однажды, когда все нимфы отправились на заседание академии музыки и поэзии, коими они развлекали старца Силя, прелестная Анакарсия притворилась больной, ради того лишь, чтобы я мог поговорить с нею; я был предупрежден заранее и поспешил в ее покой, где красавица лежала на пышном ложе, снежным сиянием своего тела посрамляя белизну простынь и красою затмевая само солнце; увидав ее, я смутился, что естественно для истинно любящего; однако чуть погодя набрался смелости и, запинаясь, выговорил следующее:

* (...насколько дельфийское светило ярче звезд небесных... - Имеется в виду бог солнца Аполлон, чей храм находился в Дельфах.)

- Очаровательная нимфа, краса водяного нашего чертога и гроза для душ, уязвленных твоей прелестью! Моя душа, с тех пор как глаза тебя узрели, попала к тебе в рабство, и я над нею уже не волен; она твоя, твоею хочет быть, распоряжайся же ею как даром, поднесенным с искренней любовью и пылкой страстью. Великую милость оказала ты, предоставив случай открыть мои любовные терзания; теперь ты о них знаешь, и ежели соблаговолишь от них исцелить, я буду счастлив, что удостоился такого блаженства.

Прекрасная Анакарсия меня любила и на нежные мои речи ответила столь же нежно, вселив в мое сердце отраду и надежду па милости более заманчивые; но увы, судьба решила иное: тихоструйный Силь, заметив мое отсутствие в академии и не видя там своей красавицы нимфы, поспешил к чертогу взглянуть, что она делает; украдкой приблизившись, он подслушал всю нашу любовную беседу и в гневе решил пресечь мою дерзость - прозрачные воды нахлынули на чертог, дверь покоя, где обитала нимфа, раскрылась, и старец Силь вышвырнул меня оттуда на берег реки.

- Гундемаро, - донесся до меня голос из водяной пучины, - ты потомок королей, хотя скипетр уже давно не в их руках и владеет им монарх из другого рода; ты родился язычником, теперь избери религию, какая тебе по душе, и, знаю, ею будет та, что процветает в сем королевстве, принадлежавшем твоим предкам; изгнав тебя из моих владений, я поступил справедливо - я не могу допустить, чтобы предалась греховной любви нимфа, посвятившая мне свою невинность взамен за опеку и покровительство; живи отныне в мире, который тебе ближе, и верь - я всей душой желаю тебе удачи и буду постоянно тебе помогать.

Голос умолк, и река, на миг разбушевавшись, тотчас успокоилась, будто ничего не произошло; я огляделся и увидел, что нахожусь в огороде, на грядке с петрушкой; сочтя это доброй приметой, я решил назвать себя соответственно и позже, приняв крещение, взял себя имя дон Педро Хиль де Галисия, по названию королевства, где правили мои предки, чей род, как узнал я из достоверных преданий, угас четыреста лет тому назад. Вот кто я и почему именую себя "граф де Огород", полагая, что там моя вотчина и что человеку столь знатного рода не подобает жить без титула, как простому идальго. Свое имя я назвал, о своих предках объявил, и ежели, о благородный маркиз, я достоин служить сей дивной красавице, сей чаровнице очей и храму всех совершенств, жду на то соизволения вашего, надеюсь на согласие ваше; внезапно вспыхнувшая страсть молит вас не отказать, в противном случае я лишу себя жизни, и тогда погибнет славнейший рыцарь Европы и самый знатный родственник нашего католического короля Филиппа.

На том он закончил свою речь, сопровождавшуюся такими страстными вздохами и нелепыми гримасами, что маркиз и красавица дочка с трудом удерживались от смеха. Фелисиано только диву давался, до чего доводит любовь, - умнейший человек, чье суждение в военных делах почитали непререкаемым, изображает безумного и строит из себя шута, чтобы ближе познакомиться с дамой и начать ухаживать за ней. Когда маркиз несколько успокоился - его прямо-таки трясло от сдерживаемого смеха, - он сказал:

- Сеньор дон Педро Хиль, славный и буйноцветный граф де Огород, с величайшим удовольствием слушал я рассказ о вашей особе, о необычном вашем рождении и воспитании, и когда б он исходил не из уст столь почтенной особы, я, право, подумал бы, что вы плетете небылицы, вроде тех, какие изобретают сочинители рыцарских романов, где мужчины и женщины силою волшебства живут по пятьсот лет; однако я не могу не поверить столь благо-огородному кабальеро, да еще с графским титулом, который придает блеск и внушает почтение; ваши достоинства покорили меня, я постараюсь до конца своих дней сохранить вашу дружбу и сожалею лишь о том, что я не житель сего края, - тогда я мог бы постоянно находиться вблизи вас; но, сколько пробуду здесь - а сие зависит от воли императора, - я всегда к вашим услугам; что ж до моего согласия, чтобы вы служили Маргарите, даю его не обинуясь, а ей дозволяю принимать ваши услуги, столь для нее лестные; однако знайте, она помолвлена со своим двоюродным братом, уже послали в Рим за разрешением, и как только оно прибудет, состоится свадьба; преграда эта, надеюсь, не позволит вам преступить границы; весьма огорчен, что не знал вас раньше, - тогда бы, через столь знатного зятя, моя фамилия имела бы честь породниться с королями Галисии; обычно ухаживанье имеет целью брак, тут это невозможно, а без такой цели будет мало радости и вам, и жениху, что ждет Маргариту.

Слушая слова маркиза, наш ряженый кабальеро бурно вздыхал и сокрушался, что еще больше забавляло окружающих; они уже не могли сдержать хохота, особенно же смеялась прекрасная Маргарита, хотя и ей, и отцу ее было жаль, что такой красивый, статный юноша совсем потерял разум и несет ахинею, будто родился пятьсот лет назад и был извергнут рекой Силем.

Присутствовавшие при разговоре носильщики кресел стали высказывать свои сомнения, и пока дон Педро им отвечал, маркиз тихонько шепнул дочери, что у него появилась мысль взять дона Педро в столицу, - пусть забавляет их своими рассказами и чудачествами, а они будут и впредь обходиться с ним как с важной персоной; кстати, слуга подтвердил дворянское происхождение своего господина и объяснил, что рехнулся он, перенесши тяжкую болезнь. Красавица Маргарита согласилась с предложением отца, но сообщить об этом самому чудаку решила при следующем его визите. На прощанье дон Педро Хиль заявил маркизу,что, коль чувствам его не суждена награда в брачном союзе с красавицей, он все же умоляет не лишать его блаженства любить ее любовью чистой и целомудренной, такой, что и у супруга не вызовет подозрений.

Маркиз дал на то соизволение и пригласил отужинать с ними вечером, он-де должен кое-что сказать графу; дон Педро поспешил согласиться и откланялся.

Долго толковали маркиз и его слуги о доне Педро, дивясь его чудачеству и нелепому бреду, причем маркиз сообщил, что хочет просить безумца поехать с ними в столицу. Хозяин гостиницы, оказавшийся при этом, сказал:

- Я сильно сомневаюсь, чтобы дон Педро Хиль вас послушался, ежели вы намерены обходиться с ним как с нижестоящим, - он на редкость чванлив и обидчив; а хоть и даст согласие, так сразу же найдет, к чему придраться - мол, ваша светлость путешествует в креслах, а ему придется ехать верхом, и он, мол, не может с этим примириться.

- Дело это поправимое, - сказал маркиз, - пусть Маргарита ему прикажет ехать рядом с ее креслами и ее развлекать; коль его любовь еще не исчезла, отказаться он не сможет, и мы дадим ему отличного мула, которого я держу в пути на тот случай, когда, устав сидеть в креслах, захочу поездить верхом, поразмяться; мул этот ходит в особой, богато изукрашенной сбруе, я надеюсь, граф от него не откажется.

Так и порешили, а когда свечерело и дон Педро Хиль явился с визитом, маркиз встретил его весьма радушно; гостя усадили рядом с красавицей Маргаритой, что было для него величайшей честью, началась беседа о том о сем, и маркиз отметил, что чудак обладает умом незаурядным, однако расстроенным, о чем свидетельствовали нелепые словечки, которые дон Хиль не без труда то и дело вставлял, стараясь произвести впечатление помешанного. Ужин прошел весело, так как дон Педро, не переставая, отпускал остроты и давал прозвища окружающим, что всех забавляло. Когда же убрали со стола, маркиз сказал дону Педро:

- Сеньор граф, как жаль, что особа, одаренная столь многими достоинствами ума, прозябает в этом маленьком городке, а не является украшением и гордостью славной столицы государя Испании; я уже знаю, что лишь недостаток средств мешает вам туда отправиться, хотя вы этого более чем достойны; познакомившись с вами, я вас полюбил и был бы весьма рад, если бы ваше сиятельство соизволили принять мое приглашение и поехали со мною в Вальядолид, где вы будете жить у меня в доме, окруженный подобающей такому человеку роскошью, которая вам ничего не будет стоить; находясь в столице, вы явите всем великие ваши достоинства и найдете супругу под стать себе, из знатной семьи и богатую, - сама Маргарита поговорит со знакомыми ей девицами, чтобы склонить их к браку с вами; прошу не отказать в этой милости и поехать со мною - чистота и искренность любви вашей к Маргарите убеждают меня, что ваше присутствие не будет неприятно ее будущему супругу. Жду вашего ответа, и дай бог, чтобы он был таким, какого заслуживают моя склонность к вам и благие намерения.

Дон Педро заметно обрадовался; его замысел и впрямь удался как нельзя лучше: он поедет с маркизом в качестве гостя, будет вблизи обожаемой своей госпожи. И ответил он так:

- Сиятельнейший сеньор, лишь эта моя любовь и расположение к вашей светлости могут заставить меня покинуть сей городок, где я намеревался в уединении окончить дни свои, ибо когда граф вынужден вести подобающий его знатности образ жизни, но имеет для этого слишком ничтожные доходы - обычная беда в злополучное наше время, - самое для него лучшее удалиться туда, где все и так знают, кто он, хотя бы он ходил без оравы слуг и имел лишь один скромный костюм; в жизни не уехал я бы из этого городка, однако велика сила ваших настояний и дивной сей красоты, покоряющей сердца, подобно тому как фракиец Орфей сладкозвучной своей лирой покорял диких зверей, растения и камни; с нынешнего дня я принадлежу вам; не стану говорить о том, какое обхождение приличествует особе моего ранга, ибо мое королевское происхождение и титул вам уже известны. Дозволив мне таким образом служить вашей красавице дочери, вы оказываете мне высочайшую милость, и я принимаю ваше предложение с превеликой охотой.

Стали обсуждать подробности дальнейшего путешествия, и маркиз предложил дону Педро Хилю, чтобы тот ехал рядом с креслами Маргариты на муле, которого маркиз ему дарит; дон Педро с готовностью согласился, также и маркиз был рад, видя, что истинная любовь заставила чудака забыть о дорожных удобствах, - ведь все полагали, что дон Педро захочет путешествовать в креслах, как сам маркиз, или вовсе не поедет. Таки договорились, а на следующий день дон Педро помог Маргарите усесться в кресла, ликуя, что она принимает его услугу и опирается на его руки; этвй радости хватило ему на весь путь от Понферрады до Вальядолида.

Разговоры дона Педро в дороге, нежные речи и шутки веселили прелестную Маргариту, и на каждом постоялом дворе она повторяла своему отцу, как ей приятно, что с ними едет дон Педро де Галисия. Во время последнего переезда дон Педро решил выведать у своей дамы, радует ли ее мысль о предстоящем браке; он подвел разговор к этой теме, чтобы вопрос не прозвучал некстати, и, как все удрученные горем, готовые поделиться с любым, находящимся вблизи, Маргарита, хоть и знала о странностях дона Педро Хиля, на его вопрос, охотно ли она идет замуж, ответила так:

- Сеньор дон Педро Хиль, кузен мой Леопольд, нет сомнения, обладает достоинствами, за которые его можно полюбить; однако я нахожу в нем один недостаток, мне неприятный, - он слишком охоч волочиться за женщинами, невзирая на их положение, на то, знатны они или низкого рода; и это сильно омрачает радость, которую мне должен доставить наш союз; но возможно, что поведение Леопольда улучшилось после того, как он меня видел в Испании, и наша встреча обуздала его нрав, чтобы я могла любить его по-настоящему. А все же одному богу известно, с каким страхом я смотрю на это замужество, - ведь если уже с начала встречаешь подобные огорчения, чего ждать в дальнейшем? Покорность отцу и сознание того, что для дома нашего этот брак желателен, не позволяют мне нарушить родительскую волю, я решилась и теперь только молю бога, чтобы моя нежность заставила жениха исправиться, когда он лучше узнает меня.

Дону Педро хотелось бы видеть в Маргарите меньше покорности и готовности к браку - тогда он мог бы питать больше надежд, чем ныне сулили ему слова красавицы. Однако он отвечал ей весьма разумно: старался оправдать ее кузена, сказал, что она может надеяться на его исправление, а в душе задумал как можно решительней вести атаку и объясниться при первом удобном случае. В этот день они прибыли в Вальядолид, причем на полпути от последней остановки их встречал Леопольд. Маркиз и его дочь приветствовали юношу с большой радостью, но для ряженого дона Педро радость была невелика - глядя на статную фигуру и красивое лицо Леопольда, он испытал жгучую ревность и стал сомневаться в успехе своей затеи.

Маркиз представил племяннику дона Педро в таких выражениях:

- Познакомьтесь, сеньор племянник, с этим кабальеро, что любезно сопровождает нас от самой Галисии; его ум и прочие достоинства заслуживают самого радушного приема, каковой я и оказал ему; в жилах его течет королевская кровь, титул его - граф де Огород, а владения столь обширны, что в любом краю находятся покорные ему вассалы.

Леопольд уставился на дона Педро и, по его костюму, а также по имени и титулу, заключил, что это, видимо, какой-то потешник, которого маркиз везет с собой веселья ради. Чтобы в его присутствии не портить маркизу шутки, Леопольд, обернувшись к дону Педро, сказал:

- Весьма польщен, сеньор граф, знакомством с вашей милостью, и особенно приятно мне, что вы оказали такую любезность моему дяде - маркизу и моей кузине; вместе с ними я объявляю себя вашим слугой и другом; раз они столь высоко оценили ваши достоинства и таланты, мне остается лишь последовать их примеру.

Дон Педро поблагодарил за лестные слова и ответил Леопольду следующее:

- Все, что имеет отношение к прекрасной Маргарите, для меня чрезвычайно дорого; так же дорога будет впредь для меня и ваша милость, и я желал бы удостоиться чести, чтобы вы распоряжались мною все то время, пока сеньору послу будет угодно держать меня в своем доме.

- Как? Нам даровано и это благо? - спросил Леопольд. - Нет слов выразить мою радость от того, что вы, оказывается, будете нашим домочадцем.

- Не знаю, уж как вы с ним поладите, - сказал маркиз. - Ведь сеньор дон Педро Хиль страстно влюблен в вашу кузину, благодаря этой любви и состоялось наше знакомство. Правда, он меня заверил, что, узнав о намеченном браке Маргариты, он будет ее любить любовью брата, и в качестве такового поехал с нами.

- Все это правда, - сказал дон Педро, - и у вас не должно быть никаких опасений; не то, если б я вас не предупредил, вы, пожалуй, могли бы встревожиться, и не только вы, но сам Нарцисс, ибо никто в мире не способен соперничать со мною в изяществе и остроумии.

- Именно такое мнение, - сказал Леопольд, - и создалось у меня с первого же взгляда на вас; итак, полагаясь на ваше слово, я буду спокоен, а без него мне и правда было бы страшновато.

Они приехали в столицу, и там, в доме, где должен был расположиться посол, застали множество дам, ожидавших его красавицу дочь. Маргариту, когда она сошла на землю, подхватил в объятия ее нареченный, что было новой пыткой для влюбленного дона Педро, уже всерьез ревновавшего. Вечером был устроен роскошный ужин для всех собравшихся встречать иностранных гостей - об этом позаботился галантный Леопольд, начавший с первого же дня расточать любезности.

Жил этот кабальеро в доме посла, и там же отвели превосходную комнату дону Педро, словно не как шута его привезли, а как почетного гостя, - по мнению маркиза, это было удобней, чтобы дон Педро мог в любой час веселить его и его свиту; сам же дон Педро после ужина удалился на покой, немало озабоченный тем, что в затеянном им деле оказалось столько трудностей, и сильно сомневаясь в успехе; среди многих препятствий главным казалось ему решение Маргариты повиноваться отцу, хотя нравы кузена были ей известны. Слуга дона Педро, Фелисиано, тоже не прибавил ему бодрости, а, напротив, упрекал за безрассудство - за намерение явиться в столицу в облике шута - ради цели явно недостижимой; оба провели в спорах да разговорах большую часть ночи, дон Педро решил поскорей объясниться Маргарите и, коль она отнесется к этому неблагосклонно, возвратиться в Галисию.

Шесть дней продолжались визиты кабальеро и дам, являвшихся свидетельствовать почтение маркизу и его дочери, и все это время дон Педро оживлял беседы бесчисленными остротами, которые очень нравились и повторялись всеми; в столице пошел слух, что приехал чрезвычайно забавный шут, равного которому здесь еще не видывали. Кое-кто советовал послу повести его во дворец - королю, мол, этот шут придется по душе; услыхал об этом дон Педро и сильно разгневался; он сказал, что особы его ранга, не будучи уверены в том, окажет ли король прием, подобающий их могуществу и знатности, не должны рисковать, чтобы потом не обижаться за холодный прием. Посол, услыхав, что он отказывается, и не желая его раздражать, решил выждать более удобного случая, когда дон Педро будет в лучшем расположении.

Случилось так, что занемогли двое слуг Леопольда, его поверенные в амурных похождениях, а он, хотя мог бы воздержаться от своих привычек на то время, пока надо было оказывать внимание Маргарите, вовсе не думал об этом, но лишь о своем удовольствии; вот он и решил выходить на ночные прогулки в обществе Фелисиано, зная того как человека сильного и надежного; три или четыре ночи подряд приходили они с Фелисиано в один дом и покидали его уже к утру; Фелисиано, хоть и заходил внутрь, но сперва не любопытствовал, кто хозяин этого дома, и лишь на третью или четвертую ночь, любезничая со служанкой, которая была не прочь последовать примеру госпожи, он спросил, кому принадлежит дом и кто эта дама, пленившая Леопольда.

Любовь - плохой хранитель тайн; к тому же служанка, ясное дело, выболтает все, о чем ее ни спросят; Фелисиано услыхал, что дом принадлежит тетке его господина и что дама, с которой наслаждался Леопольд, это сестра дона Педро, - правда, Леопольд дал ей слово, что женится, и продолжал это обещать, так как его дама, живя очень уединенно, знать не знала о предполагаемом браке Леопольда с его кузиной. Узнав такую новость, Фелисиано на другой день поспешил ее сообщить своему хозяину; велико было изумление дона Педро и негодование против сестры, хотя поведение Леопольда, с которым отныне связала его судьба, породило в нем надежду, что все это может облегчить его задачу, - ему было ясно, что, пока он жив, он, дворянин, равный Леопольду по знатности, не допустит, чтобы тот женился на другой женщине, кроме как на его сестре, которой обязан вернуть честь. Чтобы придать событиям нужное направление, дон Педро велел Фелисиано сказать служанке о том, что Леопольд помолвлен со своей красавицей кузиной, да всячески расписать ее красоту, чтобы служанка поспешила передать это его, дона Педро, сестре, а сам решил ждать, как та ответит на оскорбление.

Все пошло по-задуманному, и на следующую ночь донья Бланка (так звали сестру дона Педро), уже обо всем уведомленная, имела с Леопольдом длинное объяснение - причем Леопольд решительно отрицал, что помолвлен и что намерен жениться на кузине, и старался на этот счет успокоить донью Бланку. Она притворилась, будто поверила, решив про себя завтра разузнать все точно, и выпроводила Леопольда; тот ушел, очень довольный тем, что его дама успокоилась, однако с намерением так скоро к ней не возвращаться и сказаться больным. В эту же ночь дон Педро узнал от Фелисиано, что произошло между доньей Бланкой и Леопольдом; он сильно огорчился, что сестра дала себя убедить бессовестному обманщику, но положил выждать еще два дня, посмотреть, как поступит сестра, и приказал Фелисиано наблюдать за ее домом.

На следующий день после разговора с Леопольдом Бланка, терзаясь ревностью, почувствовала, что не в силах дольше сносить неизвестность, и пожелала узнать о своем позоре из верного источника, от самого маркиза; она наняла карету и, прикрывая лицо, подъехала к его дому, да только в неудачный час - когда она взошла на галерею, чтобы попросить слуг позвать посла, ей встретился Леопольд; сразу узнав ее, он догадался, что она явилась не за чем иным, как известить посла о его, Леопольда, обещании жениться и показать его письма на этот предмет; так в действительности и было - донья Бланка накануне лишь притворилась, будто верит оправданиям Леопольда и его клятвам, что он и не думает жениться на своей кузине, а сама втайне решила завтра же узнать у посла всю правду. Леопольд ее приветствовал весьма любезно, но она глядела на него хмуро, что лишь укрепило его подозренья; сказав, что должен поговорить с ней о чем-то важном, он попросил ее пройти в комнату, где им не помешают; Бланка настаивала, что хочет вначале повидать посла, а Леопольд удерживал ее, уверяя, что посол-де занят чтением прибывшего из Германии письма от самого императора. И так горячо он ее убеждал поговорить с ним прежде, чем с послом, что Бланка наконец уступила; Леопольд тогда попросил дона Педро провести эту даму к себе в комнату, пока он, Леопольд, не найдет времени переговорить с ней, а сам поспешил подготовить дядюшку и кузину; лицо Бланки было прикрыто, и дон Педро не узнал ее, хотя по всему, что ему стало известно, заподозрил, что это его сестра; также и Бланка не узнала брата - слишком чудно он был выряжен, да к тому же в очках, делавших его неузнаваемым. Дон Педро провел сестру в свою комнату и, заперев ее там, вернулся узнать, как Леопольд намерен поступить с этой дамой; Леопольд же замешкался у дяди и послал слугу сказать дону Педро, чтобы тот занял даму беседой и извинился за него, - срочное, мол, дело мешает ему прийти к ней тотчас, но ждать ей придется недолго. Дон Педро вернулся в свою комнату и замкнул дверь изнутри, чтобы остаться с дамой наедине. А между тем Маргарита, узнав, что ее кузен беседовал в галерее с какой-то дамой, прикрывавшей лицо, и потом попросил дона Педро увести ее к себе, загорелась ревностью и решила узнать, кто эта незнакомка; сделать это ей было нетрудно, так как ее комната сообщалась с комнатой дона Педро и ключ от дверного замка был у Маргариты; тихонько, чтобы никто не слышал, она отперла дверь, и как раз в это мгновенье в комнату вошел дон Педро - сестра его, не опасаясь, что ее могут увидеть, сидела с открытым лицом и ждала Леопольда. Она не успела прикрыться, как дон Педро, убедившись, что перед ним сестра, сказал ей:

- О женщина, недостойная носить благородное имя, унаследованное от предков, и называться моей сестрою! Возможно ли, что ты, позабыв о приличиях, поверив пустым обетам, явилась в этот дом унижаться и оглашать свой позор - умолять того, кто тебя забыл, убеждать того, кто подло тебя обманывает? Ежели, ослепленная любовью, ты так жаждешь этого союза, у тебя есть родственники, которым ты могла довериться, а не предавать, закрыв глаза, свою честь во власть человека, от которого можешь ждать лишь презрения, - ведь это видно по его поступкам, коль ты способна их оценить: расточая тебе лживые уверения, он в то же время готовится к браку со своей кузиной; любовь настолько заполонила тебя, что во всей столице лишь ты одна не знаешь об их помолвке. Когда бы не уважение к этому дому, я вот этим клинком лишил бы тебя жизни, дабы дать урок всем женщинам. Ужели ты настолько пренебрегаешь послушанием нашей тетушке, что позволила Леопольду войти в ваш дом? Ты решилась подвергнуть опасности свою честь, когда не уступаешь ему в благородстве и знатности? Твое счастье, что в это время я оказался в столице, хоть и выряженный шутом, - уж я позабочусь о том, чтобы Леопольд не насмеялся над тобой. Отвечай же мне, легковерная, до чего дошла ваша связь, чтобы я мог надежно поправить дело, и не вздумай скрывать правду - речь идет не менее как о твоей чести и жизни.

Удрученная донья Бланка слушала эти слова, потупив очи и проливая сверкавшие, подобно жемчужинам, слезы. Бедняжка была в таком горе, что долго не могла произнести ни звука, но наконец, повинуясь настояниям брата, вкратце поведала ему, как Леопольд, увидев ее на одном празднестве и воспылав страстью, узнал, где она живет, стал прохаживаться мимо ее дома, слать письма и, не скупясь на нежные слова, добился того, что она впустила его в дом; а затем, пообещав жениться и подтвердив это письменно и при свидетелях, удостоился и высших милостей. Итак, дама рассказала брату все, как было, и он, чтобы немного ее утешить, обнадежил ее, что заставит Леопольда выполнить обещанное.

Всю эту беседу прелестная Маргарита слышала, стоя в дверях, соединявших ее комнату с комнатой дона Педро, и была безмерно удивлена, что столь знатный человек, причем, как было видно по речам дона Педро, отнюдь не безумный, но вполне разумный, вздумал сделаться шутом и в таком облике появиться в их доме и в столице; причина этого превращения была ей непонятна, но смутная догадка, что, быть может, она, Маргарита, тому виною, закралась в душу; кроме того, ее возмутило двуличие Леопольда, который готовился вступить в брак с нею, дав письменное обязательство и клятву другой знатной даме; чтобы разрешить эти сомнения, Маргарита вышла из своего укрытия, где подслушивала разговор брата с сестрой; Бланка даже не успела закрыть плащом лицо, а ее брат - подавить свой гнев; однако, немного овладев собой, он сказал:

- Как? Вы были здесь в засаде, о чудо красоты, владычица души моей и царица дум? Вы предательски нападаете врасплох на нас, беспечных? Негоже это, ибо красота ваша, нежданно явившись взорам, может убить внезапной радостью, как порой убивает горе.

- Полно вам притворяться, любезный сеньор, - сказала Маргарита, - я уже знаю, что вы не тот, за кого себя выдаете, и что горю, гнетущему вас, более желанно страдать наедине, чем острить на людях; любопытство мое, сдобренное ревностью, обнаружило в вас бездну этого самого притворства, а в моем кузене Леопольде - куда больше хитрости, нежели можно было предполагать по его любовным клятвам; я хочу раз навсегда избавиться от недоумения и узнать решение загадки, вами заданной, от вас самих; но прежде я хотела бы, чтобы эта дама, ваша сестра, прошла в мою комнату, а вы сказали Леопольду, что она, не дождавшись его, ушла обозленная и не было, мол, никакой возможности ее удержать. Остальное предоставьте мне.

Она увела донью Бланку к себе и, утешая, сказала ей, чтобы та не отчаивалась, - все может обернуться куда лучше, чем она думает, видя презрение Леопольда и гнев брата. Оставив Бланку на попечение служанок, Маргарита вернулась к дону Педро, а тот, хоть вначале и был смущен ее появлением и тем, что она узнала о бесчестье его сестры, потом даже был рад, что ревность и любопытство Маргариты разоблачили его притворство и открыли ей истинный нрав ее кузена. Итак, приход красавицы Маргариты доставил дону Педро большую радость, и лицо его это ясно выразило; Маргарита велела ему сесть, уселась и сама и повела такую речь:

- С недавних пор меня осаждает столько сомнений и так я огорчена двуличным поведением кузена, что хочу искать у вас утешения и просить объяснить загадки, терзающие меня. Первая: почему вы живете вдали от столицы и слывете там человеком, обделенным судьбою? Вторая: как это вы решились в облике шута, потешника, появиться в городе, где обитает близкая вам и столь достойная особа, а именно донья Бланка, сестра ваша? Ведь если знатность ваша такова, как я предполагаю, вы должны были подумать о том, что пятнаете свою честь, выдавая себя за фигляра и нелепого чудака, одеваясь в шутовское платье и забавляя людей смешными выходками; уверена, что вы решились на это по какой-то весьма важной причине, и желаю, чтобы вы мне ее открыли и избавили от многих подозрений.

Прекрасная Маргарита умолкла, и дон Педро, повинуясь ее желанию, начал свой рассказ:

- Очаровательная сеньора, вам, конечно, известно, хоть на себе вы этого не испытали, что Купидон - всевластный бог, а потому каждый из смертных, в ком он зажжет огонь страсти, ищет способы, изобретает уловки и пробует разные пути, чтобы ее удовлетворить; крылатый этот бог, кому несут вассальную дань все уязвленные его убийственными стрелами, поразил одною из них мою грудь, когда я узрел божественную красоту вашу в Вильяфранке, родном моем городе; я расспросил, кто вы, узнал, что намерены вступить в брак и что отец ваш этим весьма доволен, а вы не слишком, ибо знаете нрав Леопольда, подтверждение чему я услышал затем из ваших уст; это меня ободрило, и, хотя дело о вашем браке было решено, я решился попытать счастья, избрав столь необычный путь; я позабыл о своем сане, знатности, благородстве, превратился в шута, в одержимого манией чудака, только чтобы быть представленным отцу вашему и вам; счастье мне сопутствовало, затея удалась, однако почтение к вам не разрешало мне объясниться, к тому же я опасался, что вы не поверите, да и срок свадьбы вашей был близок; и тут беда, приключившаяся с моей сестрой, и ваша ревность все переменили. Узнайте же, что зовусь я дон Педро Осорио де Толедо и происхожу из знатного рода, в котором соединились фамилии Вильяфранка и Асторга; мою грудь украшает орденский знак Алькантара, пожалованный мне за многие военные заслуги, и я имею надежду вскоре получить энкомьенду. Теперь вам известно мое звание и дерзкая моя мечта. Хочу, наконец, еще просить прощения - любовь и небесная красота ваша служат оправданием моей затее, которая помогла вам узнать истину о женихе и обратила мне на счастье слабость моей сестры; человек, обязанный вернуть ей честь, исполнит свое слово, либо я не буду жив.

Очень удивил Маргариту рассказ ряженого влюбленного, она не могла не признать и не оценить его чувства, и сердцем уже склонялась к нему, будучи оскорблена и возмущена поведением кузена. И ответила она так:

- Сеньор дон Педро, по такой ничтожной причине, как моя весьма заурядная красота, вы решились на шаг, опасный для вашего имени и положения; ценю ваш пыл и не стану вас винить, хотя, по моему мнению, достоинства ваши заслуживают лучшего применения, чем любовь ко мне. Я глубоко огорчена пренебрежением, которое выказал мне кузен, и поплатится он тем, что меня потеряет, - я вправе думать, что если человек накануне свадьбы не может сдержать себя, он этим показывает, что вовсе не рад женитьбе на мне; какое счастье, что я узнала правду до того, как завязан узел, развязать который властна лишь смерть; теперь мне известны и нрав кузена, и его отношение ко мне, известно также ваше, и, клянусь, я не забуду, чем вам обязана.

Дон Педро хотел было припасть к ее стопам, но Маргарита ему не позволила; глубоко тронутый, он поблагодарил за оказанную и обещанную милость, а что они вдвоем тут порешили, о том вы услышите дальше.

Маргарита отправилась попотчевать гостью и привести в исполнение то, что ей посоветовал дон Педро. А влюбленный кабальеро дождался прихода Леопольда, тот явился примерно через полчаса после возвращения дона Педро в свою комнату и спросил, где же дама, оставленная на его попечение. В ответ он услыхал, что дама, рассерженная его опозданием, ушла и никакими уговорами дон Педро не мог ее удержать.

- Вот и хорошо, что я опоздал, - сказал Леопольд. - Благодаря этому исполнилось мое желание - чтобы эта женщина, вздумавшая преследовать меня, покинула наш дом; да еще повезло, что она не встретилась с дядюшкой, не то у них был бы пренеприятный разговор.

Дон Педро с обычным своим остроумием задал ему несколько вопросов, чтобы еще кое-что выведать; Леопольд не был до конца откровенен, однако мысли его были ясны дону Педро, и он был так возмущен пренебрежением к своей сестре, что едва удержался, чтобы не заявить об этом с обнаженной шпагой.

Маргарита же, вернувшись к Бланке, расспросила подробней о ее любовной связи, увидела собственными глазами брачное обязательство и снова поразилась двоедушию Леопольда. Затем она послала за своим отцом и, когда тот явился, сказала ему наедине:

- Всегда было для родителей добрым установлением выдавать дочерей замуж с их согласия, ибо негоже, если в союзе, заключаемом на всю жизнь, нет любви; многие надеются, что с переменой жизни нрав мужчины изменится, однако это случается весьма редко, а потому неосторожно поступает тот, кто, боясь ослушаться, закрывает глаза и идет на риск; но еще более неосторожен тот, кто вступает в брак, зная точно, что это не принесет добра. Отец и господин мой, я всегда была вам покорной дочерью и не смела нарушить вашу волю, хоть знала, что нравы Леопольда настолько чужды моим, что союз наш не сулит ничего хорошего; я повиновалась, зная, что могла бы встретить мужчину, который пришелся бы мне больше по сердцу и не уступал бы ни в знатности, ни в богатстве; все лишь потому, что видела ваше желание устроить этот брак. После помолвки послали в Рим за разрешением, и в это время, когда любовь и нежность моего кузена должны были, казалось, быть в самом разгаре, он ведет себя очень странно - дает обещание жениться даме, которую вы сейчас сможете увидеть воочию.

'Севильская Куница'
'Севильская Куница'

Тут она позвала донью Бланку, находившуюся у нее в комнате. Та зашла, села рядом с ними двумя, и Маргарита продолжила так:

- Вот этой даме, сеньор, дал мой кузен письменное обязательство жениться и тем убедил пожертвовать своей честью; она привезла сюда этот документ, а когда хотела поговорить с вами и поведать о своей обиде, ее задержал Леопольд и, чтобы не пустить к вам, запер в комнате нашего гостя; мне об этом стало известно, а как я немного любопытна, то через дверь, ведущую в его комнату из моей, подслушала беседу, которая мне все открыла; я вошла к гостье и забрала ее к себе, чтобы сообщить вам все то, что вы от меня услышали. Род этой дамы весьма знатен, в нем сочетались Осорио и Толедо, две знаменитейшие в Испании фамилии; она намерена прибегнуть к поддержке своих родственников - а они здесь, в столице, весьма влиятельны, - чтобы воспрепятствовать моему браку. До сего дня я повиновалась вам, как отцу, но отныне вы сами не захотите, чтобы я следовала вашей воле; скорее я приму постриг в самом бедном здешнем монастыре и останусь там до конца дней, чем соглашусь быть женой моего кузена.

С изумлением слушал посол слова дочери; он взглянул на письмо, принесенное доньей Бланкой, убедился, что этой причины более чем достаточно для отмены уже назначенной свадьбы, и отдал распоряжение прекратить все приготовления, а племяннику - переехать в другой дом, чтобы не жил с ними вместе. Выпроводив дам, маркиз призвал Леопольда, показал ему письмо с брачным обязательством и спросил, знает ли он, чей это почерк. Смущенный и побледневший, Леопольд стал открещиваться от письма, но посол сказал, что все, мол, увертки напрасны, сейчас он возьмет другие письма Леопольда и, сопоставив их, докажет, что подпись одна и та же. В конце концов Леопольд признался, что написал это письмо, будучи ослеплен страстью, но что он и не думал исполнить обещание, хотя бы это стоило ему жизни. Весь разговор слушал дон Педро, спрятавшись в укрытии, - теперь он был одет в другое платье, весьма роскошное, со знаками ордена Алькантара на кафтане и на плаще. Слыша такие слова Леопольда, он, решив, что время настало, вошел в комнату и сказал:

- Сеньор Леопольд, вам бы следовало подумать, прежде чем говорить, и вспомнить о звании оскорбленной вами дамы; по знатности она равна вам, она моя сестра, и мне надлежит оказать ей поддержку и защиту, коль вы не исполните своего обещания; вот на этой перевязи моя шпага, и я сумею заставить вас сдержать слово, а не то - прощайтесь с жизнью.

Леопольд возразил, что он по этому поводу обдумал все, о чем должен был думать, и что никакие угрозы не вынудят его сделать то, к чему у него нет охоты. Дон Педро, придя в ярость, вызвал Леопольда на поединок; ссора разгоралась все пуще, вбежали дамы и бросились разнимать, приказав запереть все двери, чтобы мужчины не могли выйти из дому. Во всей этой огорчительной суматохе посол сперва не узнал дона Педро в роскошном костюме, орденском плаще и без его неизменных очков, а решил, что этот человек явился следом за своей сестрой; но, приглядевшись, маркиз понял, что вызывает на дуэль его племянника тот самый дон Педро, которого он держал за шута. Маргарита заметила, как неотступно смотрит на него ее изумленный отец, и, догадавшись о причине этого, молвила:

- Отец мой, человек, которого вы видите перед собой, еще недавно был одет в совсем другой и препотешный наряд; да, нас веселил своими шутками не кто иной, как дон Педро Осорио де Толедо; уймите ссору, и вы узнаете, что побудило его явиться в таком облике.

Посол еще пуще удивился и, наверное, потребовал бы у дочери объяснений, когда б не стычка обоих кабальеро, обнаживших шпаги и готовых обратить комнату в ристалище. Ласковыми словами стал маркиз убеждать племянника не отказываться от того, что составит для него прямую выгоду, ибо отказ повлечет за собой неисчислимые бедствия; и еще сказал, чтобы Леопольд на него не надеялся,- ему, мол, ясно, что племянник кругом не прав и нанес даме тяжкое оскорбление, а потому он, маркиз, выступит против него и поможет его противникам заставить его жениться. Что ж до Маргариты, то он, маркиз, должен его разочаровать и объявить, что она никогда не будет его женой, тем паче что ничем ему не обязана, но, напротив, глубоко оскорблена его бесстыдным поведением. Увидел Леопольд, что дело плохо, что все пути отрезаны и сама его жизнь под угрозой, - и пришлось ему согласиться с дядюшкой; он подал руку донье

Бланке и обнял ее брата, узнав наконец, кто это. Тут Маргарита открыла отцу, как дон Педро, влюбившись в нее, постарался под видом шута сблизиться с их семьей, и сказала, что чувствует себя обязанной вознаградить его за такую галантность, ежели отцу это будет угодно; маркиз с радостью согласился, Маргарита и дон Педро подали друг другу руки.

Итак, желание дона Педро исполнилось, свадьба была назначена через две недели, на нее собрался весь цвет столичной знати, было устроено шествие с факелами, и в завершение состоялись скачки. Король почтил обоих кабальеро своими милостями, и они вместе с женами прожили в Испании много лет в довольстве и радости.

Всей компании пришлась по вкусу новелла Гарсерана - так звали рассказавшего ее вора; позабавила она и Руфину, которая слушала из соседней комнаты. Отшельник Криспин вполне доверял своей гостье, и потому в эту ночь он и его дружки свободно обсуждали планы ограблений тех домов, о которых ворам было известно, что там есть, что красть; Криспин, как человек уважаемый и опытный, одни планы одобрял, другие отвергал ввиду разных препятствий, о которых напоминал честной братии; он был их главарем, и никто не смел ослушаться его приказаний. Пришел час ложиться, дележ добычи в этот вечер так и не успели устроить и порешили отложить до другого раза, а пока оставить все у отшельника, всегда сохранявшего краденое в целости.

Все улеглись, но Криспин, прежде чем лечь, захотел повидаться с Руфиной и пожелать ей спокойной ночи; встретила она его более любезно, чем прежде, и это его весьма утешило. Криспин спросил, понравилась ли ей новелла; Руфина ответила, что очень и что, доведись ей выслушать еще несколько таких же занятных, она бы, пожалуй, избавилась от меланхолии.

- Не унывайте, душа моя, - осмелился сказать лицемерный отшельник, - таких развлечений будет у вас тут вдосталь, и прибыль тоже ждет вас немалая, коль умерите свою строгость.

Руфина подумала, что пора уже отказаться от суровости и уныния, и стой самой ночи стала приветливей с отшельником, готовясь почистить его кладовые. Криспип пошел спать, лелея надежду, что эта скала вскоре станет доступной, - главное ведь было сделано, личина святости была сброшена, и истинное его лицо открылось.

На другой день, еще до зари, мастера отмычки покинули хижину отшельника и отправились промышлять - грабить честной народ; Криспину надо было идти в город собирать подаяние, он простился с Руфиной, и она попросила его разузнать, нет ли в Малаге ее брата, причем указала все приметы - лица и фигуры, - Гараю вовсе не подходящие; отшельник запер ее в хижине, но это Руфину не огорчило - у нее из Кордовы были привезены отмычки, приготовленные для замков генуэзца.

Итак, Руфина осталась одна, а с Гараем у них было уговорено, что как скоро он увидит в Малаге брата Криспина, то сразу же поспешит к ней; так он и сделал, приехав верхом на одной из двух лошадей, и застал дверь уже отпертой; Руфина вкратце рассказала Гараю о друзьях отшельника, о его чувствах к ней и о том, что у себя в хижине он прячет кучу денег, наворованных у добрых людей.

Руфине хотелось так обчистить Криспина, чтобы у него и монетки не осталось; она велела Гараю поскорей вернуться в город и раздобыть там снотворные порошки, да понадежней, - они, мол, ей нужны для проделки, которую она хочет устроить с Криспином, - и чтобы впредь Гарай каждую ночь со своей лошадью был на карауле вблизи кельи, в месте, которое она ему указала, видном из окошка хижины. С этими наставлениями Гарай мигом слетал в Малагу и успел привезти Руфине порошки до прихода Криспина - тот целый божий день бродил, собирая милостышо, и домой возвращался уже затемно. На сей раз его приход был встречен Руфиной с радостью, она наговорила ему всяких нежных слов, необычайно его тронувших, - с каждой минутой его любовь к прелестной гостье разгоралась все жарче; Криспин показал ей, сколько он насбирал доброхотных пожертвований, да кстати кое-какие вещички, которые ему удалось стянуть без ведома хозяев, - два серебряных кувшина да жемчужное ожерелье, - эта пожива досталась ему у ротозеев, не подозревавших, на какие штуки способен Криспин; ожерелье он тут же подарил Руфине и, рассыпаясь в любезностях, заставил его надеть. Она поблагодарила за подарок, оба отужинали в самом дружеском расположении, а на десерт состоялась нежная беседа; Криспин пе слишком огорчился, услыхав от Руфины лишь обещания; он был уверен, что они верный залог его счастья в недалеком будущем.

На следующую ночь у воров было условлено собраться на совет, но Криспин этому всеми силами противился, уверяя, что добыча спрятана у него надежно, как в могиле, и что незачем, мол, спешить с дележом; ему в этот раз вовсе не хотелось видеть своих приятелей, и он придумал хитрость - когда они придут, он скажет, что им тут нельзя оставаться, из города, мол, ему сообщили, что стража разыскивает какого-то убийцу и что в этом случае не остановится даже перед тем, чтобы схватить его в святом убежище; и он, Криспин, боится, как бы не явились в его келью и не накрыли кое-кого из их шайки, уже известных правосудию и разыскиваемых. Люди этого сорта легко верят подобным слухам; вот и теперь воры поверили своему главарю и быстренько убрались из кельи, так что Криспин остался наедине со своей дамой - она обещала в эту ночь его осчастливить, и он, сам не свой от восторга, не мог дождаться минуты, когда красавица вознаградит его любовь. Настал час ужина, поставить на стол у них было что - Криспин накануне принес много дичи для этого пиршества да припас целехонький мех чудесного вина, лучшего, какое нашлось в Малаге. Он приготовил дичь с помощью Руфины, которая охотно взялась за стряпню, затем они накрыли на стол и стали весело пировать; тосты шли один за другим, Руфина наша была виночерпием, причем ухитрялась сделать так, чтобы в бокале Криспина всякий раз оказывалась толика снотворного порошка; святой отшельник пил по-богатырски, и вот наконец сон одолел его; Руфина, чтобы проверить, крепко ли он спит, подергала его за нос, за уши, но с таким же успехом она могла бы теребить бесчувственный труп; убедившись, что Криспип не проснется, она спустилась в подвал и вынула из стоявших там сундуков все деньги, а было их там немало, потом ссыпала монеты в холщовые мешки, которые крепко связала веревками и засунула в кожаные, - эти последние были вместе с деньгами украдены у одного скототорговца и поставщика бойни.

Управившись с монетами, Руфина вышла из кельи и подала условный знак Гараю; тот поспешно подъехал, Руфина рассказала ему, как обстоят дела; мешки с деньгами они вытащили наверх, но драгоценности, к великому их сожалению, пришлось оставить - ведь по этим дорогим вещицам их могли бы обнаружить, и тогда пошли бы насмарку все их труды. Не теряя времени, навьючили они мешки на одну из лошадок, сели сами верхом и поехали в Малагу, очень гордые тем, что сумели так ловко обчистить самого хитрого вора во всей Европе. В Малаге остановились на постоялом дворе, где жил Гарай, но Руфина ни в этот вечер, ни на другой день не показывалась постояльцам. Ей было известно, что воры со своим главарем Криспином договорились собраться на следующее заседание через четыре дня, и она придумала устроить им каверзу, о которой вы узнаете в дальнейшем, - а сейчас меня зовет Криспин, которого мы покинули спящим.

Проспал он всю ночь прямо у стола, за которым ужинал, и проснулся, когда солнце уже стояло высоко; ничего не подозревая, он окликнул Руфину и тут же вспомнил, что неодолимый сон помешал ему накануне воспользоваться случаем, о котором он столько мечтал; вконец расстроенный, Криспин стал громко звать свою гостью, но хитрой бабенки и след простыл; бросился он искать ее по всему дому, в часовне и в подвале, потом выбежал во двор и, к великому своему изумлению, увидал, что ворота заперты; Криспин испугался, пе приключилась ли с Руфиной какая беда, снова кинулся ее разыскивать и обнаружил, что сундуки отперты и денег там нет. Только теперь понял Криспин, что его ограбили и что устроила это Руфина, но ему подумалось, что она вряд ли решилась уехать ночью и, наверно, скрывается где-то поблизости. Обыскал он каждый уголок вокруг кельи, да все напрасно; пришлось ему эту пилюлю проглотить, как ни обидно было, что его, такого матерого вора, перехитрила слабая женщина, - сомнений не было: все, что ни говорила ему Руфина, было придумано с целью его ограбить. В тот же день он отправился в Малагу, надеясь застигнуть ее там. В городе он, правда, встретил Гарая, но так как никогда того не видел и не знал в лицо, все его розыски были тщетны.

Руфина и Гарай меж тем готовились к отъезду в Кастилию, но плутовка наша хотела перед отъездом учинить еще одну пакость лицемерному отшельнику. Она знала, в какой депь должен был состояться совет и заседание грабителей в келье Криспина и что вся их воровская шайка будет в сборе у этого негодяя; безо всякого риска для себя она могла указать властям хижину Криспина, чтобы всех их накрыли и покарали, как того заслуживали их преступленья. Итак, Руфина написала донос коррехидору, сообщила место и время, где их можно схватить, после чего они с Гараем покинули Малагу, держа путь в Толедо. Предоставим же обоим ехать своей дорогой и скажем, что как только коррехидор получил письмо, он принял должные меры и, дождавшись темноты, отправился со своими людьми к келье; ее без шума окружили, коррехидор вошел вовнутрь и обнаружил Криспина, никак не ожидавшего такого гостя. Обыскали дом, спустились в подвал, а там-то и сидела вся шайка; там же нашли веревочные лестницы, отмычки, крюки - словом, все принадлежности воровского ремесла, и еще увидали в сундуках серебряную утварь и драгоценности - бесспорные улики того, какого рода занятию посвятили себя эти праведные люди. Коррехидор приказал всех их схватить и крепко связать им руки; Криспин был так перепуган, что слова не мог ответить на вопросы коррехидора, и тот ему сказал:

- Негодяй, подлый лицемер, под личиной святого совершавший преступления! Неужто для твоего пропитания мало было тебе обильных подаяний, на которые добрые люди не скупились и которых вполне бы хватило, чтобы жить в достатке и в уединенном сем приюте служить господу богу нашему? Но нет, ты не погнушался заняться самым подлым ремеслом на свете! Теперь ты в моих руках, и выпущу я из них тебя и твоих дружков только на виселицу.

Воров увели, вскоре состоялся суд, и их присудили к смерти, ибо все они сознались во многих преступлениях; причем винили во всем Криспина, - он-де сообщал им, где что красть, и отпирал двери домов. Сам Криспин с твердостью выдержал атаки и все начисто отрицал; это не спасло его от смертного приговора, но из тюрьмы он все же сумел улизнуть. После суда его свалила с ног сильнейшая лихорадка - исполнение приговора над ним пришлось отложить, хотя соучастников всех повесили сразу же. И вот, в тот день, когда Криспина уже должны были повести па бдение перед казиыо, он умудрился среди бела дня выйти из тюрьмы в женской одежде; много шуму наделал этот побег и много неприятностей смотрителю тюрьмы, которого продержали в застенке не один день, обвинив в том, что он выпустил преступника за взятку; но ему удалось оправдаться, указав властям человека, что доставил Криспину женское платье, и тот был отправлен на галеры.

предыдущая главасодержаниеследующая глава










© Злыгостев А.С., 2001-2019
При использовании материалов активная ссылка обязательна:
http://litena.ru/ 'Литературное наследие'

Рейтинг@Mail.ru