Новости

Библиотека

Словарь


Карта сайта

Ссылки






Литературоведение

А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я






предыдущая главасодержаниеследующая глава

Книга IV

Между тем Руфина и Гарай, едучи без задержек и везя с собою целое сокровище, прибыли в императорский город, где собирались поселиться; Руфина мечтала повести в Толедо жизнь на широкую ногу и, чтобы придать своему дому более почтенный облик, выдавала Гарая за своего отца; они сняли хороший дом в богатом околотке, завели слуг - одну рабыню купили еще в Малаге да здесь наняли служанку, пажа и эскудеро; Руфина ходила во вдовьем чепце, Гарай, приобретя приличный костюм, назвался доном Херонимо, и она - доньей Эмеренсианой; фамилию они себе придумали Менесес и говорили, что происходят из древнего рода, славного в Португалии; уладив все эти дела, Руфина принялась закупать утварь, подобающую дому знатной вдовы, ее стали посещать жившие по соседству дамы и весьма были довольны ее угощеньями и приветливостью; с несколькими она даже подружилась; эти были уверены, что блеск Руфины - чистое золото и что она и впрямь происходит из благородной семьи Менесесов. Руфина часто ходила в собор, показывалась перед праздными юнцами; все считали ее недавно прибывшей в город важной дамой, и так как личико у нее было смазливое, то вскоре появились обожатели, усердно гулявшие по ее улице. Пока Руфина разузнает, кто из них побогаче, чтобы на нем испробовать свое коварство, мы оставим ее и страждущих от любви щеголей и вернемся в Малагу, где, как мы знаем, брат Криспин недавно улизнул из тюрьмы.

Впрочем, выйдя на волю столь ловким способом, Криспин в Малаге не остался, а направился в соседний с городом лесок, провел там весь день, а как стемнело, подошел к келье, прежнему своему жилищу в ту пору, когда вся Малага почитала его за доброго христианина. Келья уже была отдана другому человеку, собиравшему по церквам пожертвования на приют, но он еще в ней не поселился, ждал, пока ее приведут в порядок. Итак, Криспин подошел к келье и, у южной ее стены, рядом с кучей камней - им же сделанной приметой, - принялся рыть землю колом, который смастерил в лесу, и докопался до припрятанного там мешка с толикой дублонов - ведь ему, как вожаку шайки, всегда доставалась при дележах лучшая доля. Прихватив эти дублоны - монет около пятисот, - он отправился в город Хаэн, где у него жил друг, тоже мастак в воровских делах; друг уже знал о побеге Криспина из тюрьмы, знал он и раньше, что Криспина посадили, и был тогда в великом страхе, как бы тот на кобыле не выдал его, - им приходилось не раз вместе отличаться в воровских набегах. Друг был очень рад появлению Криспина, хотя пришел тот в одних лохмотьях, - монашескую одежду у него отобрали, как у недостойного ее носить, а тюремное платье совсем истрепалось, - но эту беду быстро поправили: Криспин сразу же дал своему дружку денег, чтобы купить добротный цветной костюм, - и когда надел его да опоясался шпагой, стал вроде бы другим человеком; кстати, он сбрил себе бороду, которая в прежние времена доходила ему чуть не до пояса.

В новом этом наряде наш праведник Криспин покрасовался в Хаэне всего несколько дней, пока не подвернулось выгодное дельце в Андухаре; добычу разделили честно, по правилам, но вскоре пошел слух, что пострадавший хлопочет о розыске грабителей, и Криспин предпочел убраться подальше, чтобы не попасть снова в такую передрягу, как в Малаге, где он спасся только чудом. Вместе с одним валенсианцем, статным и красивым молодцом, он, не забыв прихватить деньги, явился в Толедо - в этом городе оба они прежде бывали лишь проездом и потому не боялись быть узнанными. Валенсианца звали Хайме; отец его, проживавший в Валенсии, мастерил альпаргаты, а сынок, позволив себе кое-какие шалости с имуществом своих хозяев, был вынужден покинуть родину; теперь было ему двадцать два года; белолицый, светловолосый, он отличался веселым нравом, но главное, был смекалист, насмешлив и плутоват, одевался же - за счет своих жертв - щеголем, по последней моде. Вот однажды он и Криспин пошли к мессе в собор, а в той же капелле, где они расположились, слушала мессу Руфина, известная в Толедо под именем Эмеренсианы; Криспин сразу узнал ее и возликовал в душе; он постарался не попадаться ей на глаза, боясь быть узнанным, но опасался он напрасно - бритый подбородок и светское платье сделали его неузнаваемым для тех, кто видел его прежде в рясе отшельника. Он указал своему дружку Хайме на смазливую вдовушку и посоветовал пойти незаметно следом за ней, чтобы узнать, где она живет; найти ее дом оказалось нетрудно, а соседи сообщили, что зовут вдову донья Эмеренсиана де Менесес и что прибыла она вместе со своим отцом из Бадахоса. Криспин бесновался, вспоминая, как эта бабенка его провела, и дал клятву, что, раз уж судьба помогла ему встретить ее, он из Толедо не уедет, пока с лихвой не расквитается за кражу; для этого он подучил Хайме, как тот должен себя вести с Руфиной и что ей говорить, но не рассказал Хайме, что он, Криспин, кое-что о ней знает. Вскоре представился случай Хайме разыграть роль, которую они с Криспином отрепетировали до топкостей: как-то в сумерки, когда звонили к вечерней службе; на улице, где стоял дом Руфины, произошла драка, и двое мужчин были тяжело ранены. Едва там показалась стража и, отправив раненых по домам на излечение, схватила кое-кого из прохожих, в стычке не участвовавших, как улица вовсе опустела - никому не хотелось безвинно угодить в тюрьму лишь за то, что он оказался на этой улице.

И тут-то началась комедия, придуманная Криспином и Хайме; наученный хитрецом-лжеотшельником, Хайме облачился в изящный черный костюм рыцаря ордена Монтеса и, подойдя к дому Руфины, оставил Криспину свой плащ, а сам с обнаженной шпагой, изображая на лице испуг, ринулся в дом; входная дверь оказалась отперта, Хайме поднялся по лестнице и вскочил в гостиную, где восседали на эстрадо сеньора вдовушка и две ее служанки. При появлении незнакомца с обнаженной шпагой, без плаща и явно чем-то устрашенного, женщины испугались. Руфина и служанки сошли с эстрадо, и Хайме сказал:

- Ежели красота, представшая моим взорам, не обделена жалостью, то я, о прекрасная дама, умоляю дать мне приют в доме вашем и спрятать от служителей правосудия, гонящихся за мной по пятам; мне случилось убить человека в стычке, вспыхнувшей на этой улице, за мной, как за убийцей, погнались, я побежал на соседнюю улицу и наверняка попался бы, кабы не стал сопротивляться; в храбром бою я ранил обоих стражников, явившихся со старшим алькальдом, а затем пустился наутек, ибо показывать спину блюстителям правосудия - не только учтиво, но и благоразумно. Итак, я ударился в бегство, а они - за мной; вдруг я заметил, что ваша дверь отперта, и решил искать защиты в этом доме; умоляю, ежели не во гнев вам будет, оставить меня здесь, пока восстановится порядок на улице и я смогу уйти; но коль вид мой вас пугает и сердит, я готов, рискуя жизнью, возвратиться на улицу, ибо предпочитаю очутиться в тюрьме, чем быть неучтивым в ваших глазах.

Мы уже описали наружность Хайме, которого с этой ночи следовало бы возвести в дворянское звание. Руфина пристально на него посмотрела, и вот она, столь чуждая любви, знавшая только любовь к деньгам и страсть к воровству, с первого взгляда на этого мужчину была покорена и сказала ему так:

- Сострадание всегда присуще особам моего звания, тем паче что я, судя по приятному вашему облику, предполагаю в вас человека благородного; весьма огорчена постигшей вас бедой и предлагаю скрываться в моем доме столько, сколько будет необходимо, чтобы сбить с толку ваших преследователей, - было бы жестоко предать вас в их руки, когда есть возможность спасти; прошу вас, успокойтесь, - если блюстители порядка станут вас искать здесь, у меня есть тайник, где я могу надежно вас спрятать.

Юноша поблагодарил за доброту, на что Руфина ему сказала:

- Вы, конечно, понимаете, что при вдовьем моем положении я веду жизнь самую уединенную; поэтому я и предлагаю вам оставаться в моем доме до тех пор, пока не уладится ваше дело; вскоре придет мой отец, и если он согласится, чтобы вы расположились в его комнате, я буду очень рада.

Хитрый малый снова поблагодарил за любезность. Вдруг их разговор был прерван сильным стуком в дверь и криками, чтобы немедленно отворили служителям правосудия; сперва все испугались, но Руфина быстро оправилась от страха и, взявши Хайме за руку, повела его в свою туалетную комнату, где одна стенка была двойная, да еще прикрытая ковром; там Руфина спрятала гостя, сказав, чтобы он не тревожился - найти, мол, его здесь никто не сможет; лишь после этого она велела отпереть дверь, и вошел Криспин; поступок этот был, конечно, рискованный, Руфина могла его узнать, однако он надеялся на то, что новый наряд совсем его преобразил; вместе с Криспином был еще его приятель из таких же; на правах слуг правосудия они несли фонарь, жезл и имели огнестрельное оружие; так, оба вошли в дом вдовы, которая встретила их весьма приветливо, делая вид, что не понимает, зачем они явились. Криспин вежливо ей поклонился и сказал:

- Хотя с моей стороны, любезная сеньора, не слишком учтиво причинять вам беспокойство, долг службы велит нам не щадить сил для его выполнения; я послан сеньором коррехидором обыскать дома в этой части города, дабы найти некоего преступника; в соседних домах мы уже побывали, остался только вага; простите, ежели мы учиним осмотр, - мы обязаны повиноваться своему начальству и своей совести.

- Полагаю, что мое честное слово в том, что сюда никто не заходил, - отвечала Руфина, - могло бы для вас быть не менее убедительным, чем обыск, однако я не хочу, чтобы меня считали укрывательницей злостных преступников, - ежели таков этот несчастный, - а потому предоставляю вам осмотреть весь дом и убедиться, что того, кого вы ищете, здесь нет.

Служанка со свечой освещала им путь, они осмотрели большую часть дома, но не весь, как бы желая этим выказать учтивость. И так же любезно, как вошли, они простились с хозяйкой; Криспин, решившись на этот шаг, ставил под угрозу свою жизнь, но ему надо было, чтобы товарищ верней сыграл роль, им же, Криспином, придуманную.

Мнимый кабальеро вышел из тайника, изображая на лице радость, что преследователи его не нашли, и рассыпался в пылких благодарностях милосердию вдовы. Она же, с каждой минутой все более разгораясь страстью, сказала, что, кабы ее воля, она исполнила бы все его желанья, но придется, мол, подождать отца, и она постарается убедить старика, по крайней мере, в эту ночь не позволить гостю выйти на улицу.

- Напротив, - сказал Хайме, приметивший, что вдовушка глядит на него умильно, - я хотел умолять вас дать мне дозволение уйти, ибо я намерен укрыться в монастыре и оттуда известить своих слуг, где я нахожусь, а завтра - уехать в Севилью и поселиться там, пока мне не разрешат вернуться на родину.

Руфину его намерение огорчило, она попросила Хайме не спешить с этим шагом, который может ввергнуть его в опасность, - не лучше ли переждать у нее в доме хотя бы несколько часов?

Хайме с готовностью повиновался, и Руфина, извинившись и оставив его на попечении служанки, нанятой ею в Толедо, вышла под предлогом, что ей надо до прихода отца выполнить его некое распоряжение. А придумала она этот предлог, чтобы посоветоваться с рабыней, самой преданной своей наперсницей; заперлись они в одной из комнат, и Руфина рассказала рабыне о том, как приглянулся ей этот кабальеро и как ей не хочется отпускать его из дому, хотя она понимает, что здесь его могут схватить; но, с другой стороны, она, мол, не уверена, согласится ли Гарай, чтобы пришелец остался на ночь; рабыня была девка продувная, она сразу смекнула, что посоветовать и как угодить хозяйке.

- Сеньора, - сказала она, - хотя с этим мужчиной ты едва знакома, надо тебе отважиться как-то показать ему свою любовь, ибо на то, чтобы Гарай согласился оставить его здесь на ночь, надежды мало; я посоветую тебе вот что: дом нага просторен, в нем есть несколько нежилых комнат, - например, те две, к которым ведет вниз лестница из твоей; устрой гостя там, а я уж позабочусь приготовить ему постель и прочее; спроворим все это мигом, Гарай ничего и не узнает, тем более что он собирается через два дня в Мадрид; значит, ты сможешь побыть со своим любезным, уговорив его не выходить из дому, - скажешь, стражники, мол, день и ночь торчат на нашей улице.

Совет рабыни пришелся Руфине по сердцу, она послала ее приготовить комнату для гостя и постелить ему чистое, надушенное белье из самого тонкого полотна; берберийка побежала исполнять приказ госпожи, а та вернулась к гостю и сказала ему:

- Любезный сеньор, я сама, без разрешения отца, решила предложить вам погостить в нашем доме, не показываясь моему отцу на глаза, чтобы ненароком вам не пришлось предстать перед глазами судьи; примите благосклонно небольшую эту услугу и будьте признательны за добрые чувства к вам и желание оградить ваш покой.

Еще более пылкие слова благодарности были ответом Хайме на эту новую милость; в душе он ликовал, глядя, как рыбка сама идет в сети любви, - а это по всему было видно. Поговорили они немного о том о сем, и Хайме принялся восхвалять красоту Руфины - такой лести женщины всегда охотно верят - и намекать на свои чувства к ней; а ей тоже лишь этого и надо было, все шло по-задуманному, на ее глазах под действием ее красоты свершалось чудо: беглец, прячущийся от властей, превращался во влюбленного. Тут и рабыня вернулась, исполнив все распоряжения; Руфина повела Хайме в приготовленную для него комнату, оставила там свечу и сказала, чтобы он набрался терпения и побыл один, пока она пе убедится, что отец лег спать. Возражать не приходилось, Хайме только попросил, чтобы она обязательно к нему зашла, не то, мол, он будет дурно спать эту ночь.

- Я сама этого хочу, - сказала Руфина, - мне ведь надо знать во всех подробностях, кто вы и какова причина ваших невзгод.

На том она с ним простилась, нежно посмотрев ему в глаза, что наполнило душу хитреца Хайме уверенностью в счастливом исходе его затеи.

Гарай был не настолько еще стар, чтобы не иметь видов на Руфину; он очень бы хотел жениться на ней, да уже был женат; жену свою он, правда, держал в Мадриде, подальше от себя, как делают многие мужья, которые либо из-за несходства характеров, либо со зла на своих жен бросают их, забывают, а жены, видя пренебрежение и холодность мужей, утешаются с теми, кому их прелести милее и кто находит удовольствие в их обществе к позору тех, кто ими пренебрег. В последнее время Гарай, давно не получая вестей от своей супруги, подумывал, уж не скончалась ли она; наконец он решил съездить в Мадрид, тайно в этом удостовериться и, коль жена и вправду умерла, сделать попытку жениться на Руфине, напомнив ей, сколь многим она ему обязана; с такими мыслями он готовился в путь, а отъезд свой назначил через два дня. Оставим его пока при таких мечтах и вернемся к Руфине. Как только Гарай появился, она подала ему ужин, но сесть с ним за стол отказалась под предлогом нездоровья, чему он легко поверил. Обычно Гарай после ужина сразу отправлялся на покой; Руфина выждала, пока он улегся и заснул, и тогда велела служанкам подать ужин запертому в ее комнате молодчику - она намеревалась весело с ним провести вечер. Так и вышло - оба с удовольствием сели за стол, и во время ужина Руфина все более открыто намекала, что сражена любовыо. Когда убрали со стола и служанки сели доедать остатки - и лакомые и обильные, - Руфина попросила гостя сказать свое имя, откуда он родом и зачем приехал в этот город. Чтобы ублажить любезную хозяйку, Хайме, мгновенно придумав историю, начал так:

- Моя родина, прелестная сеньора, это Валенсия, один из древнейших городов Испании, что вам, я думаю, известно по его громкой славе, - немногие города могут с ним сравниться древностью знати, богатством, приятностью климата и красотой окрестностей; там я родился в благородной, издавна и повсеместно славной семье Пертуса; зовусь я дон Хайме Пертуса, и государь наш за заслуги моих предков украсил мою грудь красным крестом Монтесы и пожаловал энкомьенду Силыо, одно из лучших владений сего ордена; кроме доходов от Сильи, я распоряжаюсь майоратом, полученным в наследство от отца и приносящим около трех тысяч дукатов ренты; я единственный сын и всем этим владею единолично; не так давно я начал ухаживать за доньей Бланкой Сентельяс, знатной и блистающей достоинствами валенсианкой, оказывая ей изысканные любезности; она, однако, не отвечала мне так, как того заслуживали мои чувства, а причина была в том, что дама эта была неравнодушна к некоему кабальеро, также состоявшему в ее поклонниках, по имени Висенте Пухадас; он был предпочтен, а я умирал от ревности. Кабальеро этот вознамерился убрать со своего пути все препятствия, могущие помешать его любовным стремлениям, и вот однажды ночью, повстречав меня на улице моей дамы, он вместе с тремя слугами напал па меня, а при мне был один-единственный слуга; доколе мог, я оборонялся, но вскоре был тяжко ранен - думали, что я не выживу. Кто именно меня ранил, установить не удалось, хотя все догадывались, и власти, зная по слухам, что дон Висенте был моим соперником, схватили его, по он вместе со слугами умудрился доказать свое алиби, после чего был отпущен. Я оправился от ран и, негодуя на то, что противники, пользуясь численным превосходством, всего меня изрешетили, решил тоже не церемониться и с несколькими слугами настиг соперника и ранил его еще тяжелей, чем он меня; но на улице были посторонние, узнавшие меня и сделавшие донос, - случай в Валенсии весьма редкий, ибо таким путем почти никогда нельзя выяснить правду; мне пришлось бежать, страшась за раненого, которому прочили близкую кончину, и за самого себя, коль его родня вздумает мстить за его смерть. Покинув Валенсию, я приехал сюда и живу в этом городе уже с месяц; недавно доверенный человек из Валенсии, с которым я переписываюсь, известил меня, что враг мой уже вне опасности, быстро поправляется и что он помолвлен с доньей Бланкой. Это меня, поверьте, гораздо больше огорчило, чем то, что нынче я встретился с двумя нанятыми доном Висенте головорезами, которых он подослал меня убить; они напали на меня на улице, одного я ранил - кажется, смертельно - и сумел от них уйти, смешавшись с толпою, которая собралась разнимать дерущихся; ваш дом стал для меня убежищем, здесь я могу не страшиться правосудия, которое способно завладеть лишь моим телом, ибо душой уже завладела красота ваша, и узилище сие для меня сладостно, в нем хочу я остаться до конца дней моих, коли на то будет ваша воля.

Так заключил свой рассказ мнимый дон Хайме, и Руфина была в восторге, что этот кабальеро, оказывается, вполне достоин ее любви и, сам воспылав к ней чувствами, уже предлагает ей стать его супругой. Мигом все это обдумав, она отвечала ему следующее:

- Сеньор дон Хайме Пертуса, весьма прискорбно мне, что знакомство с Толедо принесло вам одни неприятности; но ежели они не побуждают вас поскорей вернуться на родину, это немало радует тех, кто желал бы видеть вас в этом городе постоянно, и, уверяю, будь на то моя власть, я пошла бы на все, дабы вас удержать, не погнушалась бы даже прибегнуть к силе чар, возбуждающих любовь; да, я готова, коль сие возможно, приобрести искусством колдовства то, в чем меня обделила природа. С нынешнего дня вы обязаны мне признательностью, и, ежели впрямь полагаете себя моим должником, я вправе считать себя счастливицей - сильнее этих чар мне не придумать; небо не даровало мне великой красоты, какой я хотела бы блистать ради такого случая, но ежели нежное чувство обязывает к ответному, надеюсь, что вы не замедлите признать ваши обязательства передо мною.

- Тысячу раз, - сказал дон Хайме, - лобызаю землю, по которой ступают ваши туфельки, но даже и ее недостойны коснуться мои уста, благодарящие за столь великую милость; любой долг свой я готов уплатить вам сторицей и потому не боюсь иска кредиторов. Что ж до вашего желания покорить чарами мою волю, отвечу: чтобы пленить плененного, сила вовсе ненадобна, и я надеюсь, что эти мои слова удержат вас от недозволенных средств, - ведь красота ваша могущественней самых сильных чар, она похищает меня от меня самого и перемещает в вас; благословен тот час, когда на меня напали эти убийцы с моей родины, - за одну неприятность, приключившуюся там со мною, я в утешение вознагражден тысячью радостей; слыша столь любезные речи из ваших обворожительных уст, молю небо сохранить мне жизнь, ибо надеюсь, что любовь моя, держась верного курса, благополучно причалит в блаженной гавани вашей нежности; бодрость возвращается ко мне, я забываю о своей родине, - где суждены мне счастье и блаженство, там и моя родина.

Такими и подобными этим словами обменивались дон Хайме и Руфина; бессовестный плут сумел вскружить ей голову, и Руфина, упиваясь лживыми его речами, обо всем на свете позабыла, только глядела на него, сама не своя от любви; за нежной беседой время летело быстро, лишь около двух часов ночи Руфина с великой неохотой ушла к себе, а обманщик Хайме улегся спать, очень довольный тем, как удачно все складывается, что придумал Криспин. Сам-то Криспин немного тревожился, ибо ни в тот день, ни на следующий его из-за присутствия Гарая в доме нельзя было ни о чем известить, но когда Гарай уехал в Мадрид, влюбленной Руфине и ее гостю стало куда как привольно. Дон Хайме сразу же послал к Криспину рабыню с письмом, в котором описал, какое счастье ему привалило; Криспин с той же рабыней отослал ему ответ и кошелек с сотней дублонов, чтобы он мог развлечься игрой в карты да служанок задобрить на случай, коль понадобятся их услуги.

В день отъезда Гарая в Мадрид Руфине, к величайшему ее неудовольствию, сделали визит две дамы, ее соседки, - насколько приятней было бы ей не гостей принимать, а со своим любезным миловаться! Как только гостьи удалились, она поспешила в комнату дона Хайме - так мы и будем его величать, пока обман не раскроется, - и увидела его с гитарой, которую, по его просьбе, принесла служанка. Юноша был искуснейшим музыкантом, да и стихи сочинял недурно - валенсианский климат, видно, к тому располагает, ибо там немало замечательных музыкантов и поэтов, - оба эти таланта украшали его особу. Словом, оный дон Хайме наигрывал на гитаре, а Руфина, вслушиваясь в нежную гармонию струн, стройно звучавших под умелыми пальцами, тихонько вошла в комнату и, став так, что юноша ее не видел, глядела на него с восхищением. Меж тем он приятным, сладкозвучным голосом запел романс, который и вовсе свел ее с ума.

 Всю жизнь тиранил рок меня
 Угрюмым своевластьем, 
 Как вдруг Фортуна сжалилась, 
 Осыпав щедро счастьем! 
 И муки те, что Кипрский бог
 Чинил мне через милых, 
 Он сам в блаженства обратил, 
 Чтоб выше я ценил их. 
 Бывало, челн моих надежд 
 Владеньем Амфитриты 
 Блуждал, страшась подводных скал, 
 Теперь - пути открыты. 
 Его в пучине схоронить
 Мог ураган всечасно, 
 Но та, что в гавань приведет
 Корабль мой, так прекрасна, 
 Что силы все души моей
 Ей сдались в плен без боя
 (Хоть не прибавит славы ей
 Победа надо мною). 
 О ты, владычица души, 
 Коль так щедра награда, 
 То внемли: горести свои
 Не скроет твой Херардо. 
 Нимфы Тахо, цвет красы, было ли когда, 
 Чтобы тот, кто так любил, вспыхнул ото льда?! 
 Я, Клори, к вашей красоте
 Воззвал, изнемогая, 
 От снега я огнем горю, 
 В огне - я замерзаю. 
 От муки страшной исцелить
 Ничья рука не властна, 
 Коль та, что ранила меня, 
 Сама не даст лекарства. 
 Нимфы Тахо, цвет красы, видано ль когда, 
 Чтобы тот, кто так любил, вспыхнул ото льда?!

Еще жарче разгоралось любовное пламя в нежной груди Руфины, когда она слушала пенье мнимого дона Хайме; сладостный его голос, искусная игра привели ее в изумление, но более всего - слова песни, казалось, нарочно сочиненные к случаю; так оно и было на самом деле: хитрец не поленился - пришлись тут кстати его познания в поэзии и природные способности - и в короткий срок сложил в уме эти стихи, чтобы спеть их перед Руфиной. Слыша, что она идет, по не подавая вида, он и пропел их; когда ж он умолк, влюбленная красотка, подойдя поближе к гостю, наигрывавшему теперь различные вариации, сказала:

- И этот талант есть у вас, сеньор дон Хайме? Как мне это приятно, но я не дивлюсь - известно ведь, что в Валенсии чуть ли не у всех красивые и благозвучные голоса.

- Голос у меня никуда не годится, - возразил он, - но слова песни и впрямь недурны.

- Да, вижу, - сказала Руфина, - стихи свежехоньки, наверно, и трех дней нет, как их сочинили.

- Вы правы, - сказал дон Хайме, - но чему здесь удивляться, когда предмет, ради которого они сложены, обладает таким могуществом, что и сухие пни наделит душой и заставит любить себя, не то что меня, существо разумное и благодаря любви постигающее его совершенства?

- Не надо быть льстецом, - сказала она. - Да ежели б я поверила, что слова ваши правдивы, вы бы когда-нибудь вспоминали о своем пребывании в этом доме с еще большим удовольствием, но увы, мужчины умеют говорить то, чего не чувствуют, и изображать любовь, не любя.

- И в первом и во втором вы ошибаетесь, - сказал он. - Верьте мне, я готов благословить страх, испытанный моей осторожностью, и опасность оказаться в тюрьме, ибо они принесли мне счастье знакомства с вами; умоляю вас ответить на мою искреннюю нежность полным доверием, ибо я люблю вас со всей страстью.

Вслед за тем дон Хайме принялся расточать Руфине столь пламенные хвалы, что с этого вечера она перестала сдерживать свои чувства; так пошло и дальше, и вскоре плут, потеряв охоту разыгрывать роль, увлекся Руфиной не на шутку; она все же оставалась обманутой, ибо думала, что ее гость - таков, каким изобразил себя в своем рассказе, и больше всего убеждало ее то, что он тоже спросил ее, кто она. Не желая уронить себя в его глазах, Руфина вкратце сообщила, что она, мол, происходит из знаменитой фамилии Менесесов португальских, хотя и родилась в городе Бадахосе. Плут не усомнился в ее лживой родословной и стал всерьез подумывать о браке, уразумев то, что Криспин, несмотря на пожилые годы, не хотел уразуметь, - ему стали ясны опасности их ремесла и неминуемый конец, уготованный всем ворам, - восхождение на виселицу. Руфина ему очень нравилась, особенно же прельщало ее благородное происхождение, и он положил влюбить ее в себя еще крепче и добиться ее руки. О том же мечтала и она - отдавшись страсти, подобно истинно влюбленным, Руфина забыла об осторожности, и дон Хайме был удостоен высших милостей.

Руфина, однако ж, со страхом думала о том, что Гарай, как обещался, вскоре вернется; она помнила, сколько обязана ему, заменившему ей отца и слывшему в Толедо ее отцом, понимала также, что, возвратившись, он, коль она его покинет, будет крепко огорчен, хоть у нее было намерение при расставанье дать ему тайком денег; хорошенько поразмыслив, она надумала иначе - решила уехать из Толедо, чтобы Гарай, вернувшись из поездки, уже ее не застал, а ехать она собралась в Валенсию, надеясь убедить дона Хайме взять ее с собою; об этом она намеревалась поговорить с ним дня через два-три - Гарая-то ждали не ранее, чем через две недели, как он сказал, отъезжая. А пока Руфина раскидывала умом и так и этак, время проводили они с любовником как нельзя лучше: он уже в ней души не чаял и твердо решил отказаться от задуманной проделки, хотя бы это и не по вкусу пришлось Криспину.

Стояла зима, ночи были долгие, и нежная парочка коротала их то в любовных беседах, то за пеньем, в чем и Руфина показала свой недюжинный талант, - на два голоса они исполняли песенки, бывшие тогда в ходу. В одну из ночей, когда влюбленные уже вдоволь попели и поболтали о разных разностях, Руфина выразила желание, чтобы ее любезный развлек ее и ее служанок; ежели он, сказала она, знает какую-нибудь новеллу, пусть, мол, расскажет им, чтобы время прошло быстрее. Юноша был на все руки мастер и умом остер - повинуясь своей даме и желая блеснуть хорошим слогом, он сказал:

- Хотя особе столь разумной, как ты, госпожа моя, прекрасная Эмеренсиана, слог мой покажется грубым, повиноваться твоим приказам - для меня честь превеликая; не премину исполнить и этот, а вы уж не обессудьте, коль, не имея времени подготовиться, я в чем-либо сделаю ошибку. Итак, слушайте новеллу, которую рассказывал мне один весьма просвещенный валенсианский кабальеро.

И, немного помолчав, дон Хайме начал так.

предыдущая главасодержаниеследующая глава










© Злыгостев А.С., 2001-2019
При использовании материалов активная ссылка обязательна:
http://litena.ru/ 'Литературное наследие'

Рейтинг@Mail.ru